"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 - Сандроне Дациери

— А во втором?

— Во втором просто распечатка фотографии отца с сайта клиники, а поверх нее надпись: «Смерть или инвалидность?».

— И ваш отец никогда не упоминал об этих угрозах? — Роза, которая уже заглатывала четвертую горсть арахиса, решила, что пора вмешаться в разговор.

Конрад покачал головой:

— Возможно, он к этому просто привык. Люди пишут безумные вещи в соцсетях. Помню, на сайтах вроде Trustpilot (Трастпилот — международный сайт отзывов) и в Facebook публиковали откровенную клевету. Но эти послания были отправлены отцу лично.

— Обратного адреса, полагаю, нет? — вставил Терье.

— Нет, ни на письмах, ни на конвертах.

— То есть вы думаете, что какой-то пациент из клиники «Харис» на него не на шутку ond i sulerne (разозлился — дат. разг. выражение)? — спросил Ассад, как обычно исковеркав датскую идиому.

— Ты, наверное, хотел сказать ond i sylten (всыпать по первое число — дат. разг. выражение)? — поправила его Хелена.

Роза раздраженно шикнула на нее.

— Кто-то из пациентов или их родственников, да, — кивнул Конрад. — Но это лишь догадка. Простите, если это мало чем поможет следствию.

— Ну что вы, это очень ценная информация, — ласково улыбнулась ему Роза. — Можете заодно подсказать код разблокировки от телефона вашего отца?

Глава 21

Якоб

Когда он проснулся, было уже темно. И холодно.

Он всегда ненавидел мерзнуть. Холод на инстинктивном уровне пробуждал в нем страх, на избавление от которого ушли годы. Он ненавидел это время года, ненавидел осень, когда темнота час за часом съедала дневной свет, ненавидел листопад, но сильнее всего ненавидел зиму с ее простудами и болезнями горла.

Хорошо хоть, у него хватило предусмотрительности накрыться перед сном старым пледом Лизе. У Лизе ушло пять лет, чтобы связать его — она говорила, что в каждой петельке живет любовь, — но теперь плед покрылся пятнами сырости, пах плесенью и какими-то еще веществами, происхождение которых Якобу совсем не хотелось выяснять.

Он осмотрел темную гостиную. Электричество и воду давно отключили, в зимние месяцы через разбитое окно внутрь залетали снег и дождь. К тому же здесь снова побывали непрошеные гости. Местная обнаглевшая молодежь, которой нечем было заняться, в последние годы повадилась лазить через забор и залезать в окна. Они сидели здесь, прямо посреди детских воспоминаний Якоба, курили косяки с марихуаной и глушили баночное пиво.

Первые несколько раз он прибирался, заклеивал окно скотчем и покупал новые замки, но теперь чужаки здесь гадили и блудили. Весной он нашел на кухне использованный презерватив — от одной мысли об этом его тошнило, но в последнее время на всё стало наплевать. Это место осквернили не только незваные гости, но и сам Якоб. Тем, что случилось здесь четыре года назад.

Поначалу он пытался следить за домом в Ассербо. Старая дача стояла в точности такой, какой ее оставили Асгер и Лизе. Когда он приехал сюда впервые, в корзине для дров желтели два выпуска отдела культуры за 2009 год, любимая чашка Лизе красовалась на своем месте за дверцей буфета, а в шкафу висел один из теплых свитеров Асгера — весь в огромных дырах, проеденных молью. Фактически здесь мало что изменилось с 1989 года, когда Якоб попал сюда мальчиком. Но через пару лет после похорон Асгера в дом начали ломиться мародеры, и Якоб обнес участок высоким глухим забором. Запер дачный дом и запечатал его, превратив в мавзолей восемнадцати самых счастливых месяцев своего детства. Да и вообще, пожалуй, самого счастливого времени в его жизни.

Но он всё разрушил, когда привез сюда старика. Он запаниковал, и теперь этот дом больше не напоминал ему о ленивых солнечных днях, о соке и бутербродах с салями, которые делала Лизе. Он больше не находил здесь покоя. Стоило ему приблизиться к участку, как в нем просыпался пульсирующий ужас. Начинали болеть руки, а нежная кожа между большим и указательным пальцами горела огнем.

Потребовалось на удивление много времени и сил, чтобы справиться со стариком. Ушло несколько минут на то, чтобы зажать ему горло и заставить замолчать. Это совсем не входило в планы. Замысел был прямо противоположным: убить старуху, лишив Оле Хорстена всего, что ему было дорого.

Но всё пошло не так.

Несколько последующих месяцев он ночевал здесь, уверенный, что это лишь вопрос времени, когда полиция поймет, что Хорстен умер не сам, и постучит в его дверь. Он ведь не был профессиональным убийцей и наверняка оставил тысячи следов. Частички кожи, волокна одежды, отпечатки обуви.

Рано или поздно это случится, он знал. В Дании ему оставаться больше нельзя.

Он выпрямился в кресле и посмотрел на часы. В темноте синим светом светились цифры: 22:43. Прошло два, почти три часа. Плохой сон в Северной Ютландии, долгая дорога вчера, унижение на репетиции и на работе сегодня днем навалились на него невыносимой усталостью еще в машине по пути сюда. Он смутно помнил, как вошел через садовую дверь в гостиную и рухнул в это «крылатое» кресло.

Он нашел бы его в полной темноте. В детстве его хрупкое тело буквально тонуло в этой зеленой велюровой обивке. Сидя в нем сейчас, он почти физически слышал, как Асгер шуршит газетами и сухими дровами у камина. А Лизе греет молоко с медом и укутывает его пледом, приговаривая: «Береги свой голос, дружок».

Именно Асгер и Лизе ждали его на пристани, когда он девятилетним мальчиком сошел с парома, прибывшего с Борнхольма. При первой встрече они показались ему глубокими стариками. В отличие от его собственных родителей, они были седыми, им уже перевалило за пятьдесят. Своих детей у них не было, поэтому, помимо управления аптекой в Фреденсборге[254], они посвятили жизнь заботе об учениках школы Лаврентия, которые приезжали издалека.

Якоб с подозрением относился к незнакомцам, но Лизе раскрыла объятия для самого нежного и теплого рукопожатия в его жизни, а Асгер, как только они сели в машину, поставил кассету с записью Гольдберг-вариаций Баха в исполнении Гленна Гульда.

— Какое счастье, что такое одаренное дитя будет жить именно у нас, — услышал он шепот Лизе, обращенный к Асгеру, когда его глаза уже закрывались от усталости. И тогда Якоб окончательно доверился им. И уснул.

* * *

Он поднялся и