"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 - Сандроне Дациери

умудрялась крутиться поблизости. Она как бы случайно проходила мимо зала, где он тренировался в бадминтон, или делала крюк, чтобы купить журнал «Ви Унге»[255] в киоске, где он подрабатывал. В детстве общение давалось ей так легко. Она часто и непринужденно смеялась, и в тот день ехала на велосипеде совершенно беззаботно... Они шумно неслись мимо желтых рапсовых полей, внизу холма уже виднелся пляж, и она была уверена, что к вечеру они с Ланге станут парой.

Но тут она услышала приглушенный смех парней за спиной. Хайнц прыснул от удивления, будто Ланге отпустил какую-то дерзкую, неприличную шутку. А затем прямо позади нее раздался голос Ланге:

— Линетт, а куда ты девала седло?

Эта реплика вызвала у Хайнца взрыв хохота. Подруга Линетт, влюбленная в Хайнца, тоже покатилась со смеху. Линетт, не желая портить компанию или показаться глупой, расспрашивая, что Ланге имел в виду, просто глупо улыбнулась, снова и снова прокручивая эти слова в голове. «Куда ты девала седло?»

Только когда они начали раскладывать полотенца на песке, до нее дошел истинный смысл шутки. Он имел в виду, что она толстая. Настоящая жиртрестка. И у него были доказательства. Он ведь ехал прямо за ней по неровной дороге. Он своими глазами видел, как ее ягодицы расплылись и полностью поглотили седло. Она ведь не была стройной, подтянутой спортсменкой со стальной попой, как те знаменитые женщины с телеэкранов, занимавшиеся аэробикой; ее задница наверняка тряслась и подпрыгивала при каждом движении велосипеда.

На следующий день она впервые в жизни села на диету.

С Ланге она больше не разговаривала. Спустя шесть лет, в канун Рождества, когда она уже уехала от родителей и набрала первые пятнадцать-двадцать килограммов в бесконечном круговороте переедания и вызванной рвоты, она случайно встретила его в церкви в родном городке.

Он улыбнулся и сказал: «Линетт, сколько лет, сколько зим!». Но она сделала вид, что не понимает, о чем речь, и всю службу простояла, мысленно твердя одни и те же слова: «Он сломал мне жизнь. И даже не помнит об этом».

Шуршание целлофана вырвало ее из размышлений. Звук был тихим, но у нее всегда рефлекторно выделялась слюна при этом шорохе, и она раздраженно подняла глаза. Сидевший напротив мужчина выудил из вазочки сразу три швейцарских леденца в обертках и, судя по всему, намеревался отправить их в рот все разом.

В душе у Линетт поднялась волна раздражения. Какое же это, должно быть, облегчение — быть настолько худым, чтобы позволять себе вот так обжираться сладостями. Но здесь, из всех возможных мест? Там, куда люди приходят за помощью в борьбе с пищевой зависимостью?

Она схватила журнал по интерьеру и попыталась сосредоточиться на сложной инструкции по сборке самодельного абажура. Но тщетно: придурок напротив будто специально нарывался на неприятности. Из его наушников доносился тихий гул музыки. Похоже, какая-то классика. Она не знала этого произведения и вряд ли бы вообще обратила внимание, если бы этот тип не принялся подпевать под нос.

Сидевшая в глубине зала женщина оторвалась от телефона и добродушно улыбнулась ему, но Линетт едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Ну что за манеры — сидеть здесь и выть, точно уличный музыкант? Это приемная клиники, здесь сидят люди, нуждающиеся в медицинской помощи, люди, которым страшно, те, кто ждет серьезных диагнозов. И они должны слушать это кошачье мяуканье?

Возможно, остальным это и не мешало. Но именно в эти минуты рождалась новая Линетт, и она не позволит испортить этот судьбоносный момент.

— Простите? — Она подалась вперед, глядя на мужчину. — Извините, алло! Вы, который поет! — повторила она громче, так что все присутствующие в приемной обернулись к ней.

Мужчина резко замолчал, секунду смотрел в пустоту, а затем сдвинул наушники на шею и повернулся к Линетт. Его крысиные глазки буравили ее взглядом долгие, неприятные две секунды.

— Вы это мне? — спросил он наконец.

— Да, — Линетт почувствовала, как к щекам приливает жар. — Не могли бы вы прекратить петь?

Мужчина посмотрел на нее непонимающе, и в его взгляде появилось новое выражение. Обида — словно она несправедливо отругала ребенка, а не взрослого человека. Но эта детская реакция не вызвала у нее жалости, только еще больше разозлила. Неужели он не понимает, как его неуместный вой действует на окружающих? Когда маленькие дети тыкали в нее пальцем или когда подростки смеялись за ее спиной, она ведь не оборачивалась к ним с вопросительным видом. Она прекрасно знала, что толстая! Всю жизнь она только и делала, что извинялась за свой вес и пыталась спрятаться от чужих глаз. А он сидит тут без тени смущения и навязывает другим свои причуды?

Линетт буквально закипала, в ней поднималась ярость, которая копилась в ее душе с того самого летнего дня 1985 года.

— От вашего пения просто уши вянут!

Эти слова эхом разнеслись по приемной. Женщина в глубине зала нахмурилась, но Линетт не чувствовала неловкости под прикованными к ней взглядами.

Таковой была новая Линетт. Женщина, умеющая постоять за себя.

— Линетта Тюкиер? — раздался звонкий голос справа.

Линетт не слышала его — мужчина продолжал буравить ее своим жалким крысиным взглядом.

— Линетта Тюкиер здесь? Врач готов вас принять. — Молодая женщина в голубой футболке-поло и белых брюках окинула взглядом присутствующих.

— Это я. — Линетт оторвала взгляд от мужчины и пожала руку медсестре.

— Добро пожаловать. Сегодня пройдем обследование у врача, и, если всё будет в порядке, во вторник начнем прием препаратов. — Медсестра профессионально улыбнулась, и Линетт последовала за ней по коридору.

Она спиной чувствовала его взгляд, прикованный к ее покачивающимся бедрам и кривоватым коленям, но впервые в жизни этот осуждающий взор ее совершенно не задевал.

Она уже давно не чувствовала себя такой живой.

Глава 24

Ассад

Гравий зашуршал под днищем машины, когда Ассад заехал во двор перед домом в Ассербо. Весь участок тонул в сумерках. В фахверковом доме за дощатым забором не горело ни одного огонька, поэтому Ассад полез в бардачок за фонарем.

— Немного странно, правда? — Хелена поковыряла забор ногтем. — Его пора покрасить, но само дерево... как это по-датски? Imprégné? Пропитанное?

— Поразительное? — Ассад подергал навесной замок на калитке. Он был большим и прочным. — Ну, пожалуй, можно и так сказать.

— Нет, пропитанное под давлением. Антисептированное. Думаю, забору от силы лет семь-восемь.

Ассад