Разрушение Формы - Ярослав Кирилишен

— Болит? То, что вы носите.

— Болит каждый день, — кивнула Софи просто. — Но работа в хосписе, мадам, дала мне понять точно, боль, у которой есть смысл, больше не проклятие. Это работа. Проклятие — это когда болит зря. — Она помолчала. — У меня больше не так. Уже восемь месяцев. С тех пор, как я узнала, что он спит по ночам.

Агата повернулась. Подошла к шкафу, достала чашку и, не спрашивая, заварила чай и поставила перед Софи. Двумя руками, как ставят важное.

— Он не просто спит, — подтвердила она. — Он строит башню. Пойдёмте, покажу. Только… — она задержала руки на чашке ещё секунду, что Софи восприняла как прощение, на которое Агата была способна сегодня, и его стало им обеим достаточно, — только чай сначала выпейте. Вы с дороги, а у нас, у Леванов, с этого начинается всё.

Софи вернулась с Агатой в гостиную. Вайднер резко поднялся, и Агата, стоявшая сбоку, увидела то, что происходило между ними на линии взгляда. На секунду, на одну голую секунду, оба перестали быть теми, кем научились быть. Не вербовщик и завербованная, не палач и улика, а двое приговорённых одним судом, отбывающие каждый свою вечность. Он смотрел на неё, как человек, впервые встретивший соседа по приговору. Она смотрела на него, как человек, который слышит его камеру изнутри. И что-то проскочило между ними. Проскочило не прощение, для прощения у них не хватало оснований, и не вина, время обвинений давно истекло, а страшное узнавание, каким обмениваются ветераны одной катастрофы поверх голов тех, кому повезло в ней не быть. Секунда кончилась. Вайднер отвёл глаза первым. Ещё одно событие, которого в этом доме не видели никогда. Софи резко взяла себя в руки и доложила, профессионально, как когда-то докладывала в своей другой жизни:

— Я не искала ваш адрес. Мне не нужны адреса. Город весь «звенит», я слышала его за тысячу километров, как слышат вокзал. И в этом городе я чётко выделила этот дом. Не спрашивайте как. Я все равно не смогу объяснить. Теперь то, зачем я пришла сегодня, а не завтра. Приехав в город, я увидела, что мой отец тоже в Праге. С полудня. Он остановился где-то на левом берегу и не двигается. И с ним ещё четверо. — Она подняла глаза на Антона. — Я ожидала услышать боль наёмников, она у таких одинаковая, скучная, я её знаю. Но там другое, месье Леван. У этих четверых боль… исполнительская. Как у санитаров. Как у людей, которым заплатили не за то, чтобы сделать больно, а за то, чтобы присутствовать при чём-то по правилам. Я не понимаю, что он готовит. Я впервые в жизни не понимаю своего отца, а я обычно читаю людей насквозь. И это меня пугает.

Все молчали. Вайднер крутил в пальцах незажжённую трубку. Антон смотрел в стол, и Агата видела, что он раскладывает на составляющие слова «санитары», «человек, переставший быть предсказуемым». И тут от окна раздался голос Адама. Он стоял у подоконника лицом к тёмному стеклу, и Агата даже не заметила, когда он успел встать из-за стола.

— Мам. — Голос прозвучал тихо и очень ровно. — Шаги остановились.

Все обернулись. Агата почувствовала, как чай в её чашке пошёл мелкой рябью. Это дрожала её собственная рука.

— Он дошёл? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

— Нет. Осталось две ступеньки. — Адам не отворачивался от окна, и в чёрном стекле отражалось его лицо — спокойное, сосредоточенное, семилетнее. — Он просто стоит. Уже долго, я ждал, пока точно. Он стоит и не идёт.

— Почему? — спросил Вайднер. Впервые за вечер его голос звучал без единой ноты игры.

— Потому что он услышал, что мы здесь. — Адам повернулся, и его глаза, они напоминали Евины, очень взрослые. — Мы всё время слушали его, а теперь он слушает нас. Знаете, как это? Когда играешь в прятки, и водящий вдруг перестаёт топать. Все думают — ушёл. А он стоит посреди комнаты и ждёт, кто первый пошевелится. — Он посмотрел на красную деталь, лежащую у башни, и добавил совсем тихо, самому себе: — Завтра пошевелюсь я.

Глава 17

Внутри правды

Они шли пешком четыре квартала по предрассветной Праге. Ни одного прохожего, ни одной машины, туман по щиколотку, и фонари, гаснущие по одному за спиной, как будто кто-то шёл следом и выключал за ними вчерашний день. Никто никому ничего не говорил по дороге, поскольку слова кончились ещё ночью.

Антон до двух часов сидел над всеми своими артефактами, пытаясь выудить хоть что-то, чтобы помочь Адаму. Агата допоздна заворачивала бутерброды, потому что рукам нужна работа. Софи и Маркус не спали вовсе, эти двое умели ждать молча. Адам единственный, кто сумел заснуть, и спал глубоко без снов почти девять часов подряд.

Мёртвая тишина легла по периметру четырёх стен. Наволочка на верёвке повисла неподвижно при ветреном небе. Двор больше не притворялся двором. Софи неожиданно осела, сделав всего три шага под входной аркой. Кожа на её лице побелела и покрылась холодным потом.

— Ближе не могу. Там… там… вы… ничего не слышите. Их там миллионы. — Она рефлекторно вцепилась в рукав Вайднера. — Дальше без меня.

— Адам, — окликнул Вайднер от арки, когда они уже двинулись. Адам обернулся. Маркус молчал, впервые подбирая слова на памяти всех присутствующих. — Торгуйся, — нашёл он наконец нужные. — Что бы там ни было — торгуйся. Проси больше, чем хочешь, и не соглашайся на меньше, чем можешь. Никогда не подписывай первую предложенную версию.

— Хорошо. Я запомнил, — серьёзно кивнул в ответ Адам. — Только я не иду торговаться. Я иду знакомиться.

Они вошли во двор втроём. Трещина на стене не стала шире, чем вчера, однако тонкая тёмная линия перестала быть изъяном штукатурки и теперь напоминала щель приоткрытой двери, из-за которой смотрят. Увидев это, Адам сразу прибавил шаг, как прибавляют, завидев своих.

Антон рванулся следом, пытаясь догнать и коснуться его напоследок, но сам себя остановил с усилием, от которого свело челюсть. Последний отрезок сын должен был пройти один. На это они все подписались. Однако поведение сына сломало Агату. Все заготовленные слова, напутствия, всё, что она репетировала перед зеркалом, моментально остались у неё в горле нетронутыми. Прощание, на которое она копила силы всю ночь, не поместилось в отведённое время. Подбегая к цели, Адам лишь мимолётно обернулся к ней на ходу один раз,