Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

— Самая антипростонародная вещь, какую мне приходилось читать! Ну, Ивников, уважил так уважил!

И мы все с нетерпением стали ждать премьеру.

Самым удивительным результатом нашего четвёртого лета явилась способность Сафари работать совершенно в автоматическом режиме. Переход на двухнедельные командорские вахты означал, что после двух недель напряжения и ответственности ты получал полтора месяца спокойного сибаритства и мог сколько угодно заниматься любимым делом, не боясь, что тебя лишний раз потревожат. Даже дальнейшее разрастание общины не вызывало прежней обеспокоенности — навык вбирать и приставлять к делу новичков уже работал почти в автоматическом режиме.

Разумеется, для людей разобщённых, а именно такими в то время были двести восемьдесят миллионов советского населения, доктрина сафарийского патернализма (старшие ведут и направляют младших) должна была казаться крайне чуждой и враждебной. Если на своей территории мы уже всё контролировали железно, то наша начавшаяся экспансия в Симеон выглядела не столь благолепно. То там, то здесь мы сталкивались со случаями мелкого пакостничества: разбитые стёкла павильонов, разломанные скамейки на набережной, изуродованные и подожжённые мусорные баки. Дальше — больше, несколько вернувшихся домой симеонских уголовников попытались обложить рэкетной данью поселковый базарчик и первое кооперативное кафе у причала. На наши торговые точки они пока не покушались, но нам от этого было не легче.

— Может, сказать казиношникам, чтобы они сами пресекли своих младших братанов? — высказал предложение Аполлоныч.

— И лишить себя такого удовольствия? — удивился Павел и выразительно посмотрел на меня.

— Какая степень устрашения? — как о чём-то совершенно очевидном спросил я.

— Вы что, совсем сбрендили?! — напустился на нас с Павлом Севрюгин. — Когда всё стало так стабильно, вам приключений захотелось!

— Ни одной капли крови пролито не будет, — торжественно пообещал Воронцов.

— Ну да, все враги будут задушены ватными подушками, — довольно подхватил барчук. — Или сожжены с помощью канистры бензина.

Вадим счёл за благо не продолжать эту пикировку, видя по глазам Павла, что тот уже принял нужное решение.

— Мне нужно место и время, где все рэкетиры будут в сборе, — попросил меня Воронцов, когда мы остались одни.

Это узнать было совсем нетрудно. И вот мы с Павлом в сопровождении десяти самых массивных легионеров входим в захламлённый двор и идём к ветхому пятистенку, откуда раздаются звуки гульбы новоявленных королей Симеона. Входная дверь, естественно, не закрыта, и мы беспрепятственно всей дюжиной проходим в дом. Слава богу, гульба шла без женщин, чисто мужской компанией, и уже в той стадии, когда реальность перед глазами пьющих чуть сдвинута и по смыслу, и в фокусе.

— Здорово, пацаны! — приветствовал уголовников сафарийский фельдмаршал.

— Здорово, коли не шутишь, — проговорил вожак, заторможенно наблюдая, как мои легионеры подковой охватывают их стол и продавленный диван с двумя стульями.

Дальше никто ничего сказать не смог. Говорил только Воронцов. Раньше он утверждал, что владеет лишь спринтерской дистанцией краснобайства, и так, в общем-то, всегда и было, но в тот вечер он одолел если не марафонскую, то стайерскую разговорную дистанцию. Один час и десять минут говорил, не закрывая рта, я специально по часам засекал. Главная хитрость заключалась в том, что он не говорил ничего вызывающего и в то же время давал понять, что хозяин здесь именно он. Заняв единственный за столом свободный стул, Павел первым делом налил себе и пятерым зэкам по стопарю водки, тут же чокнулся с ними и выпил, затем с аппетитом стал поглощать имеющуюся на столе закуску. Между взмахами вилки распорядился легионерам принести со двора скамью и сесть на неё. Рэкетиры трезвели буквально на глазах, ведь в руках у каждого легионера непременно были или нунчаки, или тонфа, или кастеты.

Павел же продолжал соловьём заливаться о перестройке и гласности, о производственных успехах Сафари и вскользь об уважительном отношении к пострадавшим от уголовного правосудия, о необходимости сделать жизнь рецидивистов ещё более героической, для чего нужна самая малость — периодический санитарный отстрел мирными обывателями этих самых рецидивистов. Наконец речь зашла и о холодном легионерском оружии, мол, ох уж эта мода на всё японское, ну а действительно, какой всё же силы удар у тех же нунчаков? Протянув руку, он взял у одного из легионеров нунчаки и извлёк из пластикового пакета, который всё время держал на коленях, верхнюю часть человеческого черепа (уж не Муни ли?). Поставив череп на стол, он нанёс по нему резкий удар нунчаками, череп с сухим треском раскололся на несколько частей. Секунд сорок царила отменная театральная пауза, ошеломлены были не только гости, но и легионеры. А Павел как ни в чём не бывало перешёл на тему урожая картошки и кормовой свёклы. Разлив и выпив до конца последнюю водку, он стал прощаться, поблагодарив рэкетиров за хороший приём и пообещав заходить к ним на огонёк почаще.

После чего наша дюжина спокойно удалилась. Едва выйдя за ворота, легионеры разразились безудержным хохотом — так им понравился весь этот маскарад.

— Чего вы смеётесь, просто зашли познакомиться, — невинно оправдывался босс.

— Ну да, классно познакомились!

— Они теперь все подштанники себе меняют.

— У меня у самого от этого разбитого черепа всё так и опустилось! — говорили легионеры.

Потом мы подобное гостевание повторяли ещё дважды, пока в тупых башках самостийных рэкетиров не утвердилась простая мысль, что им нужно уматывать с острова как можно быстрее, что они вскоре и сделали. Павел не настаивал на сохранении своих воспитательных рейдов в тайне, и вскоре их подробности стали достоянием всего острова.

— Настоящий Макаренко — и только, — было общее суждение симеонцев.

— Вот кого мне не хватало на роль Кориолана, — восторгался Ивников.

Премьера его спектакля состоялась в середине сентября. Отказавшись от слишком крупного баскетбольного зала, Ивников поместил свой театр в видеозал на 70 мест и правильно сделал. Вместо двух-трёх ожидаемых спектаклей всего состоялось 10 показов, да и после в течение года нет-нет да повторяли своего первенца для полноты репертуара. Спектакль получился достаточно странным: полное несоответствие между высоким текстом и зажатым неактёрским исполнением. Но, слава богу, явных ляпов тоже не было, и со временем это несоответствие даже переросло в своего рода достоинство: похихикав над самодеятельными лицедеями, зритель приходил во второй раз, чтобы лучше усвоить саму пьесу. Ещё через месяц состоялась премьера «Антигоны» Софокла — и результат получился тот же, что и с «Кориоланом». Словом, всю зиму в Галере дважды в неделю шли спектакли с настоящими театральными билетами и даже программками