Искатель, 2006 №11 - Владимир Васильевич Гриньков

По щеке кто-то мягко провел тонким теплым пальцем. Мотин почувствовал, коснулся щеки. На ладони осталась текучая багряная полоска. Мотин, все еще отрешенно глядя на лаз, прижал ладонь к ране и так сидел, не зная, что делать.

21.

Рыча, как трактор, из лаза показался Гоша. Вывалился, сел рядом, отплевывался черной слюной.

— Метров семь можно пройти, а дальше — все, амба: завалило начисто. Рокса что говорил: лаз метров пятнадцать, да? Если так, то можно даже не дергаться: мы с тобой не шахтеры, пойдем в обход. Ну, чего молчишь? Что с щекой?

— Камнем задело, — тихо ответил Мотин. Так тихо, что самому показалось: рыба в воде рот открыла. Но Гоша услышал.

— Твой сканер где?

— Тут. — Мотин нащупал в кармане пригоршню деталек и тупо протянул Гоше. Понятно, почему болел бок — словно ребро сломал.

— Ясно, — сказал Гоша. — Придется в обход идти, соображаешь?

— А Рокса, Гайка? С ними что?

— А ты как думаешь? — насупился Гоша. Хотел было встать, но перехватил отстраненный взгляд приятеля и, глухо зарычав, сунулся к нему лицо в лицо. — Мотин, не один ты чувствительный, уясни это! Там семь метров камня, черт полосатый! Хоть один тронешь — тоже останешься в дыре, понял?

— Но, может, они живы…

— Живы — замечательно! Значит, где-нибудь встретимся. Мотин, ты пойми, мы тут ничего сделать не можем, а сидеть и гадать — дело тухлое. Надо в обход идти. У тебя руки-ноги целы? Тогда идем.

Мотин с трудом поднялся. Как же так? Как можно бросить людей, с которыми только что делили еду, которые жизнью рисковали, чтобы отвести их туда, куда нужно? Да даже не поэтому, а потому что они люди?!

Он думал об этом, а ноги сами, словно заведенные, волочили тело вслед за Гошей. Гоша, мотая кудлатой головой и тихо матерясь, доковылял до дверей и налег на штурвал. Колесо вязко прошло несколько градусов и встало. Гоша матюгнулся еще громче и даже по-английски, но знание второго великого и могучего не помогло: штурвал больше не сдвигался.

Гоша обвел окрестности бешеным оком, явно намереваясь отыскать в хламе рычаг понадежнее, — и тут за дверью послышались тихие шаги. Гоша прильнул к смотровому оконцу.

— Рокса?! Живой, черт полосатый! Мотин, Рокса жив! А Гайка? Гайка где? Его не ранило?

Рокса подошел плавным скользящим шагом — так индейцы ходят на охоте.

— Рокса, чертяка, живой… Там так рвануло, что я подумал: хана вам, ребята…

— Это граната. Пришлось пожертвовать. Вы оба живы?

— Да мы-то оба, Мотину вон щеку немного посекло камнем, а так — живы. Дверь заклинило.

— Никак? — Рокса дернул со своей стороны раз, другой. — Крепко. Молодец, Гайка.

Откуда-то снизу послышалось сопение, и в поле зрения появился Гайка — он, очевидно, все это время тихо сидел под дверью.

— Гайка… — ничего не понимая, благостно прогудел Гоша, — живой. Что там у вас стряслось?

— Побежали, Гайка, — тихо сказал Рокса, без надобности поправляя и так крепко сидящую портупею. — Нам еще далеко бежать.

— Э, ребята, вы чего, ребята? — Гоша по-прежнему ничего не понимал, но уже забеспокоился: в этом мире, конечно же, умели шутить, но вряд ли шутили ТАК. — Дверь-то помогите открыть!

— Если Гайка заклинил — уже ничем не откроешь, — сообщил Рокса.

— Извините, — сказал Гайка, пряча глаза и пятясь.

— Дурак, — улыбнулся Рокса, кивая на Гайку. — Извиняешься. А они бы тебе «извините» не сказали. Да, герои?

Они точно не шутили.

— За что? Мы же такие же, как вы. Мы же люди.

— Это ты так думаешь, герой. А на самом деле ты такой же враг, как и они. Только ты хуже.

— Идиот, что же ты делаешь! — Гоша в неистовстве вцепился в решетку. — Мы же хотим спасти мир! Человечество спасти!

— Герой… — усмехнулся Рокса, отступая. — Ты дурак или на самом деле ничего не понимаешь? Это ты Гайке мозги мог запудрить… Да что Гайке — я тоже вначале клюнул. А потом, пока шли, задумался. И очень нехорошая картина мне представилась. Ведь вы, герои, хотите время изменить, так? Чтобы «мешки» никогда не появились, верно? Вроде бы замечательно, вроде бы чудесно. Только вот скажи, герой: если время действительно изменится и «мешков» не будет, смогу ли родиться я? Вот то-то, не знаешь. А если даже и рожусь, если даже буду благодаря вам жить там, наверху, под солнышком, жить свободно и счастливо — это ведь все равно буду уже не я. Разве ты этого не понимаешь?

Гоша ничего не ответил и лишь ошарашенно смотрел на парня.

— Может, и не понимаешь — какая сейчас разница? Главное не в том, понимал или нет, главное в том, что делал.

— Рокса, сучонок, — с тоской выговорил наконец Гоша. — Пока вы по норам прячетесь, мы же…

— Пока мы воюем, у нас есть шанс, что мы будем жить! В грязи ли, в голоде ли, под страхом смерти — но будем! — зло оборвал его Рокса. Он не хотел говорить и тем более не хотел говорить долго. Он сделал свое дело, и теперь нужно было бежать. Поэтому в голосе, доселе спокойном, появились нотки раздражения. — А ты своей победой нам всем подписываешь смертный приговор, понял? Ты изменишь историю, а будет ли в новой место для меня, для Гайки, Вадима Мелкого, для всех, кто корячится тут? Я с десяти лет таскаю пушку, на мне шрамов — как у тебя волос на умной голове, у Вадика все родные полегли на этой войне. А ты хочешь все это зачеркнуть? И наши жизни, и то, через что мы прошли? Получается, что все это зря? И то, что мой отец умер в сорок, и то, что мой дед… Да что они — ты все поколения, что жили после появления «мешков», вычеркиваешь, всех, под корень. Я же не дурак, герой, я же соображаю.

— А про человечество ты не думал, гад? Не про тех, кто сгинет через лет триста-четыреста, а про тех, кто мог бы жить и через пять тысяч лет?

Рокса дернулся было, но взял себя в руки. Длинно сплюнул и утер губы.

— Ты мне высокие слова не говори, герой. Те, кто умер, — их уже нет, и я их не знаю. А те, кто будет после нас, — их еще нет. Какое мне дело до того, чего нет? Так что человечество — это те, кто сейчас и здесь. Те, кого я знаю. Кого я помню. А ты их хочешь убить. Я лучше