Озеро призраков - Рональд Малфи

тогда было шесть, – начала она, – моя мама подрабатывала, колеся по всей округе. Видишь ли, отец сбежал прошлым летом с какой-то женщиной, работавшей в аптеке Орвилля (дело было в Луизиане, где я выросла). Мама не хотела, чтобы ее дочь голодала… Он ничего нам не оставил – только одежду и хлипкую мазанку в Камероне. Вскоре после того, как он слинял, нам понадобилась машина. Помню, как мама взяла меня в магазин подержанных авто на Бест-стрит и за сто семьдесят пять долларов купила старый крайслер цвета пожара – такой же надежный, как мужик, которого она костерила всю дорогу до Камерона.

Она убирала дома местной аристократии в лучшем районе города – огромные особняки с белыми колоннами у входа. Их сады были такими большими, что там действительно можно было заблудиться… Мама посещала каждый дом раз в неделю. Так как я была слишком мала, чтобы оставаться одна, а денег, что мама зарабатывала, наводя красоту в этих особняках, все равно не хватило бы на няню, она таскала меня с собой.

Обычно я часами просиживала в гостиной на каком-нибудь дорогом диване: руки строго на коленях, глаза – в телевизор. Мама не разрешала мне есть или пить – боялась, что испачкаю обивку. Иногда я рисовала за кухонным столом, а картинки оставляла хозяевам дома. Ты можешь думать, что они видели в нас просто прислугу, и чаще всего будешь прав, но я не совру, сказав, что, возвращаясь в некоторые из этих домов, замечала мои рисунки на холодильниках – словно была дочкой этих богачей…

Ее глаза заблестели, и я понял, что это воспоминание ей очень дорого.

– Самым любимым у меня был дом Мэйхьюзов. Они были милыми и жили вдвоем, отправив троих детей в колледж. Особняк был прекрасным, и конечно, мама убирала его весь день. Больше всего мне нравились покатая зеленая лужайка и сады вокруг, спускавшиеся к роще карликовых пальм, отрезавшей задний двор Мэйхьюзов от соседнего дома.

Как-то вечером я играла в той рощице и увидела сквозь ветви маленькую девочку, возможно, немного старше меня. Она стояла на соседнем дворе – худая, бледная, с огромными глазищами и точеным личиком. Даже такая пигалица, как я, поняла, насколько она хрупкая. На ней был тюрбан с цветочным узором, а голова под ним была лысой. Она помахала мне, я захихикала и помахала в ответ. Затем девочка прошла по двору в рощу и спряталась среди карликовых пальм. Мы весь вечер играли в прятки, пока мама не окликнула меня с крыльца – пора домой!

Однажды утром, когда мы ехали к Мэйхьюзам, мама спросила меня, почему я играю в роще весь день, а я рассказала ей о девочке – о тюрбане тоже, и о том, что голова у нее лысая. Мама сказала, что моя подруга, наверное, болеет, и мне надо смотреть, чтобы она не слишком напрягалась во время игр.

«Как ее зовут?» – поинтересовалась мама, и я поняла, что никогда об этом не спрашивала. Честно говоря, мы почти не разговаривали, только прятались за узкими стволами деревьев или за веерами листьев; много смеялись, но так и не узнали имен друг друга.

Мама разожгла мое любопытство. Тем вечером, когда девочка вбежала в рощу, чтобы найти меня за упавшим замшелым стволом, я чопорно проговорила: «Здравствуй. Меня зовут Элли Колтер. А как тебя зовут?»

Мама научила меня вежливо обращаться к нашим клиентам. Пусть она и не работала на родителей девочки, но они были соседями Мэйхьюзов, и этого мне хватило.

Девочка не ответила. Ее улыбка поблекла, а потом она просто повернулась и скрылась за деревьями. Я смотрела ей вслед, а может, звала ее… Она не остановилась… Воспоминание очень яркое, но все равно за годы некоторые детали забылись.

Перед сном я рассказала маме, что случилось, а она ответила, что, возможно, девочка застеснялась – ведь мы знакомы совсем недавно. Позже я осознала, что именно мама пыталась сказать: я – черная, а она – белая. Моя подруга могла решить, что нам не следует водиться. Впрочем, тогда я этого не понимала.

На следующей неделе я снова играла в роще. Девочка в тюрбане вышла из-за деревьев, не спуская с меня огромных печальных глаз. Я помахала ей, и она побежала – не от меня, но ко мне, как всегда; на лице – широкая улыбка, торчащие коленки ходят, как поршни. Мы играли весь вечер, и я больше не спрашивала, как ее зовут.

Глаза Алтеи затуманились, словно в стакан воды плеснули чернил.

– Как-то вечером, когда мы ехали от Мэйхьюзов, мама сказала, что спросила о девочке. «Мистер Мэйхьюз сказал, что у соседей была дочка, но она несколько лет назад умерла от лейкемии», – проговорила она. Это было так давно – много десятилетий назад, – но я помню, что мама была ужасно напугана. Костяшки ее рук на рулевом колесе побелели, как жемчуг, хотя она была куда темнее меня. «Теперь, пока я убираю у Мэйхьюзов, ты будешь сидеть дома, – сказала мама. – Если девочка захочет с тобой поиграть, пусть отыщет тебя и постучит в дверь».

Я проплакала всю ночь – не из-за того, что мама мне рассказала, а от грусти. Больше мне нельзя было бегать с подружкой в роще. На следующей неделе мы вернулись к Мэйхьюзам, и я осталась в доме. Сидела у окна и ждала. Надеялась, что девочка постучит в дверь и придет за мной. Но больше ее не видела…

Липкий страх, напоминавший морскую болезнь, накатывал на меня крохотными волнами.

– Как я уже замечала, – сказала Алтея охрипшим от долгого рассказа голосом, – память меня подводит, особенно если речь идет о детстве. Но я не забыла: девочка всегда была в одной и той же одежде. И еще: когда мы играли, то, если она пряталась, а я искала, мне никогда не удавалось ее найти. Помню, однажды я сдалась и пошла к дому, чувствуя себя маленькой и глупой. А потом заметила тюрбан с цветочным узором – на миг, но заметила! Я бросилась к нему в рощу… а когда остановилась, девочки нигде не было.

– Возможно, вы играли с другой девочкой? Вдруг ваша подруга с лейкемией никак не была связана с умершей?

– Конечно, – прохрипела Алтея. Я налил ей еще воды, но она не стала пить ее сразу. – Все возможно. Но я в это не верю.

– Если она была призраком, – спросил я, – то почему вы ее видели?

– Наверное, это загадка посерьезнее. – Костлявые руки сомкнулись вокруг пластикового стаканчика. Алтея громко отхлебнула и поставила его на прикроватный столик. – Хочется думать, что она поняла, как