Зарубежный детектив 2026-10 - Кейт Аткинсон

– Мама ушла, я слышала, – сказала перемазанная джемом Китти.

Она устроилась на подоконном сиденье и развлекалась чтением вслух светских сплетен из газет. Недавно ее исключили из пансиона (за поджог, который она рьяно отрицала), и никто не знал, что с ней делать, поэтому Нелли поручила ей выискивать в газетах полезные крохи информации, – например, что леди Мельхиор отбыла из Дурбана на «Виндзорском замке» и держит путь в Саутгемптон. И тогда метрдотель в одном из клубов сможет шепнуть: «С возвращением из Южной Африки, леди Мельхиор, рады снова вас видеть» – и подать бутылку шампанского, вроде бы бесплатную, но на деле незаметно приписанную к счету в конце вечера. В мире Нелли ничто не доставалось даром, даже любовь. Может быть, любовь – особенно.

Непривычно припозднившаяся Эдит, мутная спросонья, присоединилась к сестрам и пожаловалась:

– Что-то мне нехорошо.

– Да, на тебе и правда лица нет, – заметила Бетти с сочувствием (откуда что взялось). Порой она сама себе удивлялась. Бетти была очень жестка, но временами склонна к слезливой сентиментальности – сочетание, которое роднило ее с матерью и многими тиранами, жившими как до нее, так и после.

Зевающий Рамзи добрел до стола и пробурчал не то приветствие, не то ругательство. Дети Кокер редко утруждали себя хорошими манерами в общении друг с другом.

Бледная как полотно Эдит взяла с подставки ломтик тоста, но тут же отложила в сторону, будто он кишел пауками.

– Выпей рому, – предложила Ширли. – Мне всегда помогает.

Эдит содрогнулась от одной мысли.

– Попробуй гоголь-моголь, – не унималась Ширли. Эдит чуть не стошнило.

– С мамой все в порядке? – спросила Бетти, ни к кому конкретно не обращаясь. – Не заболела, ничего?

– Заболела? – переспросила Эдит. – С чего ты взяла?

– Не знаю. Она просто сама на себя не похожа.

– Думаю, в тюрьме у нее было слишком много времени на раздумья, – заметила Ширли.

Ни у Бетти, ни у Ширли особо не было времени на раздумья. «Жизнь ума» казалась им пустой тратой и жизни, и ума, несмотря на Кембридж. А может, как раз из-за него.

– «В котором часу начинается ночная жизнь? В Букингемском дворце, по слухам, считают, что в девять; в Мейда-Вейл предпочитают „вечерять долго и со вкусом“ и стоят за половину восьмого; в Мэйфере (мистер Майкл Арлен поправит меня, если я не прав) – за половину девятого; Южный Кенсингтон усаживается вокруг добротного стола красного дерева на четверть часа раньше; а Уимблдон желает, чтобы фикус убрали и купленную в рассрочку радиолу начали осваивать ровно в восемь».

– Ой, заткнись уже, – оборвала сестру Бетти.

– Что это за чушь? – спросила Ширли.

– Вивиан Куинн, из колонки светских сплетен, – устало ответил Рамзи.

– А Китти не может почитать «Детей Нового леса» или что-нибудь в этом роде? – раздраженно предложила Эдит.

Китти мечтала, чтоб и о ней когда-нибудь написали в газетах. «Светскую львицу – младшую дочь миссис Кокер, достойной обитательницы Вест-Энда, владелицы клубов, – видели вчера вечером в галерее Графтон…» и все такое. Остальные Кокеры презирали так называемых журналистов, что строчили эти светские колонки. «Писаки с Флит-стрит», – пренебрежительно говорила Эдит. Патрик Бэлфур, Хорас Уиндем, Вивиан Куинн, конечно же, зловредные мужчины определенного типа, язвительные, снобы и, как выражалась Нелли, «втихомолку экстравагантные». «Оксюморон», – заметила Бетти. «И он тоже», – согласилась Нелли.

Несмотря на инстинктивное недоверие к колонкам светских сплетен, Нелли признавала ценность рекламы в таких изданиях, как «Экспресс» и «Скетч», или в разделе «Светские хроники» в «Ивнинг стэндард». Читатели этих газет обожают истории о знаменитостях, и, если те же знаменитости мелькают в «Аметисте» или другом клубе Нелли, тем лучше. Клубы прожорливы и требуют постоянной подпитки. Хлеб с маслом в этом бизнесе приносят не Таллулы Бэнкхед[808] мира сего, а парочки, что приезжают в город из Пиннера по «Столичной» линии метро на вечер в поисках веселья.

После возвращения Рамзи из Швейцарии обязанность окучивать светских хроникеров возложили на него, хоть он и протестовал. Сейчас он очень медленно мазал тост маслом, будто оттягивая момент, когда придется откусить. Сегодня утром Рамзи тоже чувствовал себя не лучшим образом (перебрал дури накануне), но не желал навлекать на себя гнев Эдит, объявив об этом. Эдит любила поругаться. Он вздохнул так, что она угрожающе вскинула бровь.

– Ты тоже болен? – резко спросила она, готовая к баталии.

– Вовсе нет, – ответил он, откусил огромный кусок тоста, чтобы доказать свое здравие, и чуть не подавился. Порой Рамзи казалось, что вся его жизнь – одна долгая борьба за подлинность. (Он был склонен к мелодраме.) Видимо, он невольно произнес это вслух, потому что Ширли ошарашила его репликой:

– О, милый, дорогой Рамзи, конечно же, ты подлинный! (Насколько она добрее всех остальных Кокеров!) Ты страдаешь, потому что ты творческая натура. Художник обязан страдать, только так он доберется до сути вещей.

В Альпах ему нечего было делать, кроме как лежать на веранде. Он пялился на швейцарский снег, девственно-белый и слепяще-яркий, как чистый лист бумаги, и наконец начал думать, что сходит с ума. Никто не навещал его, хотя это на самом деле не удивляло. Мать запросто могла бы приехать на «Восточном экспрессе» до Цюриха, но утверждала, что слишком занята. С каждым новым ребенком интерес Нелли угасал, так что последыши – Рамзи и Китти – были совершенно заброшены.

Рамзи умолял Нелли прислать ему что-нибудь почитать, но откликнулся Нивен: он слал книги ящиками, все подряд, от «Мабиногиона»[809] до Вирджинии Вулф. Когда несколько месяцев назад Рамзи ступил на английский берег, его мозг был так загажен словами, что горел неодолимой потребностью извергнуть их. Роман, решил Рамзи, я напишу роман! (Великий, естественно.) Увы, сам процесс воплощения чего бы то ни было на бумаге (девственно-белой и слепяще-яркой, совсем как швейцарский снег) оказался не таким простым, как виделось со стороны.

Ширли и Бетти подарили брату на недавнее двадцатиоднолетие маленькую портативную пишущую машинку «Ремингтон». («Машинка для путешественника» – неправда, Рамзи вовсе не путешествовал, если не считать Швейцарию, а он ее не считал.) О чем писать?

– Разве не говорят «пиши о том, что знаешь»? – сказала Бетти. – Но ты ведь ничего не знаешь, правда?

– Ну спасибо.

Если он станет писать о том, что знает, выйдет тощий романчик про пациента швейцарского санатория в тисках безнадежности и экзистенциального ужаса. Кому, черт возьми, захочется такое читать? Он сам точно не стал бы.

– Это очень просто, – посоветовала Ширли. –