Искатель, 2008 № 02 - Журнал «Искатель»

него была борода... А так... Нет, Алик куда лучше... И даже не в бороде дело. Алик — дикий зверь. А этот... котик домашний. Инженер, наверное... Так, все! Не отвлекайся, милочка. Не твое — проходи мимо и не трать драгоценное время».

И все это не открывая рта.

«...А вечером гости набегут, — услышал Витя, глядя на удаляющуюся красивую спину девушки. — Терпеть не могу свои дни рождения. Все поздравлять будут с восемнадцатилетием, хотя прекрасно знают, что я уже старуха. Двадцать три... Кошмар».

«Это что?.. — растерянно подумал он. — Что это было?»

И вдруг:

«Да. Чего я хотел? Чего ждал?» — Это уже не блондинка. Другой голос, мужской.

Понеделкин огляделся и увидел скамейку, спрятавшуюся в кустах сирени, а на скамейке пожилого мужчину. Очень пожилого. Старика. Старик держал в руке папиросу, и она мелко дрожала вместе с рукой. А в глазах стояла печаль, похожая на скорбь.

«Я всю жизнь думал только о себе, — говорил старик с закрытым ртом. Его тяжелая нижняя челюсть плотно охватывала верхнюю. — А теперь что, одумался? Нет, просто понял, что один остался. А одному не хочется. Плохо одному. Пока еще могу выходить из дома. В парк, на скамеечке посидеть, в магазин за хлебом и молоком. А потом? Потом что? Когда не смогу?..»

— Молодой человек! — Витя понял, что старик обращается к нему, и обращается обычным способом — челюсти разомкнулись и задвигались, как муравьиные жвала, только щетинистые. — Не могли бы вы идти своей дорогой?

— Мне показалось, что вам плохо, — неуверенно сказал Понеделкин.

— С чего вы взяли? Мне хорошо. Идите куда шли.

— Да, да. Простите. — Витя попятился и пошел дальше.

«Урод! Лезет со своими вопросами! Чего надо?» — услышал он сзади. Оглянулся. Старик смотрел на него, а в глазах была скорбь. Понеделкин понял, что старику очень жалко себя. И скорбит он по утраченной жизни и не понимает, что многое еще можно изменить. Никогда не поздно. Только захотеть надо.

У центрального фонтана, который, как всегда, не работал, стоял дворник и собирал метлой в большой жестяной совок окурки и конфетные фантики; мусора у фонтана было предостаточно.

«Свиньи! Где стоят, там и гадят! Вон же урна рядом, у лавочки. Да не одна. У каждой лавочки урна. Подойти и выбросить в урну. Так нет. Бросают где попало. А мне вкалывай — убирай за ними. И когда намусорить успели? Вечером же все убрал. Всю ночь, что ли, у фонтана трутся? И мусорят. Вот свиньи!.. А это что за хрен в белых тапках? Встал как манекен. Смотрит, как другие работают...»

Понеделкин понял, что это о нем. Он посмотрел на свои туфли «Ромика», которые они с Женькой купили прошлым летом в Болгарии на Солнечном берегу. Они же не белые, подумал он. Если быть точным, они светло-серые. Он не надел бы их с серым костюмом, хоть и летним, будь они чисто белыми. Кстати, и галстук на нем светло-серый. А вот рубашка белая. Все гармонично.

— Ну и че мы вылупились? — Эти слова дворник произнес обычным способом.

«А че, нельзя?» В другой раз Витя отреагировал бы и ответил именно так. И полез бы, что называется, в бутылку. Но в другой раз. А теперь его голова была занята иным.

Все так! Все именно так, тревожно и неожиданно радостно подумал он и пошел прочь, слыша в спину сетования дворника на то, что работает только он один, а остальным все по барабану. И что вообще — если кто и работает, так только дворники. А другие только «ходют» и «срут» где попало. И совет: чем без толку шляться и пялиться, как другие работают, шел бы этот «хмырь» в белых тапках и сам бы работал. Как произносил дворник эти слова — мысленно или при помощи языка, — об этом Понеделкин уже не думал. Не думал, потому что понял: он — феномен! Но как это так — вдруг? Почему вдруг? Ах да! Машина — сигнал — скрип тормозов — парень с кулаками и в клетчатой рубахе! Испуг! Шок! Он вспомнил. Он читал о таком. Так бывает: что-то происходит, что-то неожиданное — шок, кома, каталептический сон, испуг, удар током. И человек вдруг становится другим, просыпаются в нем качества, которых раньше не было. Неведомые и необычные. И с ним это случилось. Он стал феноменом. Понеделкин — феномен!

Ему вдруг сильно захотелось узнать, что думают о нем друзья, враги, сослуживцы. Жена Женька.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он увидел на лестничной площадке Степку Пирогова из бюро эстетики. Друзьями и даже приятелями они со Степкой не были — так, перекуривали вместе, пока Витя не завязал с этой пагубной привычкой. Степка стоял на своем законном месте — в углу, возле красного застекленного ящика с пожарным рукавом — и с наслаждением затягивался сигаретой. Тонкая, плохо выбритая шкурка Степкиных щек втягивалась внутрь и прилипала к зубам.

— О! Понедельник! Опаздываешь, старик? — хрипло поинтересовался Пирогов.

— Задерживаюсь, — ответил Витя и сосредоточился, напрягся. Напряг не слух, а что-то другое. Он уже знал, где это «другое» находится. В висках оно было, но чуть дальше, к затылку, вроде бы с обеих сторон.

«Что соврешь?» — подумал Пирогов и спросил: — Что соврешь?

— Ничего врать не буду. Переходил Вересаева, чуть под самосвал не попал.

— Так тебе в травмпункт надо, — участливо посоветовал Степан и подумал: «Если Синице то же самое врать станет, найдет приключений на свою жопу». Странно: думал Пирогов не хрипло.

— В травмпункт мне не надо, так как я совершенно не пострадал. Я же тебе сказал: чуть не попал.

— Ага! — усмехнулся Степка. — Чуть не попал, но... — он посмотрел на часы, — но опоздал, пардон, задержался, не чуть. На полчаса.

— Испугался, — признался Понеделкин. — Сидел на лавочке, в себя приходил. А потом... — Витя хотел рассказать товарищу о своем благоприобретенном даре, посмотрел на него внимательно и передумал.

— Что?

— Что — «что»?

— Что потом? Ты сказал: «потом».

— Да нет, ничего. Просто в себя приходил.

— Бывает, — согласно кивнул Степка и растянул тонкие ехидные губы в широкой улыбке.

— Пойду, а то мои, небось, всякой дребеденью занимаются, пока меня нет.

— Иди-иди, Понедельник. А то сегодня понедельник. Понедельник — день тяжелый, — скаламбурил Пирогов, хохотнул и закашлялся.

Понеделкин кивнул и направился в КБ.

«Ну, Понедельник! Врать бы научился. В таких случаях врать убедительно надо», — услышал Витя мысль Степки Пирогова и, повернувшись, ответил:

— Я не вру.

В КБ царила тишина. Все занимались делом, — так мог решить любой человек,