Роковая реликвия - Злата Иволга

одиночку она точно заплутает. Для начала надо запомнить, где кабинет для допросов, и путь от своей комнаты до холла внизу. Хорошо, что Курт будет ночевать рядом, особенно если расследование затянется. А что-то в настроениях, витающих в воздухе замка, подсказывало, что так и будет.

Когда Ада вместе с Куртом подошла к массивной двери кабинета, там уже топтался средних лет мужчина в модном двубортном сюртуке глубокого серого цвета с золотистой окантовкой вдоль полы и зауженных рукавов. Вроде бы похожий приобрел император или эрцгерцог. Ада помнила фотографии в газете.

На бледном высокомерном лице щеголя красовались пышные усы пшеничного цвета, а светлые волосы были зачесаны чуть на бок и покрыты воском. Он вежливо, но молча поклонился Аде и открыл дверь, будто приглашая инспектора пройти в кабинет первым. Видимо, тот самый венгерский пэр. Наверняка блеснувшая цепочка от часов была усыпана бриллиантами. Пока все аристократы, по какой бы причине они ни собрались в Шенхаузене, делились на модников и небрежно одетых.

Еще немного постояв у кабинета, Ада отправилась на поиски бальной залы, чтобы полюбоваться на картины и новую люстру. По словам Курта, эти достопримечательности замка стоили того, чтобы не них взглянуть.

Неожиданно тут же обнаружился Йозеф, который вовсе не спал, в компании с еще одним молодым человеком.

― Тетя Ада, ― воскликнул пасынок, когда она приблизилась. ― А я тебя потерял. Познакомься с герром Витковичем, то есть Радеком, и посмотри на это полотно. Радек, это моя мачеха. Фрау фон Апфельгартен.

Новый приятель Йозефа вежливо улыбнулся и наклонил голову. Русые волосы, стянутые в хвост, широко расставленные светло-карие глаза, вздернутый нос, усыпанный веснушками. Ничего примечательного и уж тем более аристократического. Кто же он? Уж не дворецкий или эконом. Хотя с Йозефа станется.

― Великолепно, да? ― продолжал Йозеф, указывая на картину. ― А какая детализация.

Пасынок никогда не разбирался в живописи, однако хорошую работу оценить мог. Да и здесь сложно было не восхититься. Вроде бы обычная сцена охоты, какими увешаны большинство галерей. Но что лица людей, что морды собак и других животных художник изобразил с такой достоверностью, что они напоминали новейшие фотографии. Если их раскрасить, конечно.

Больше всего Аду поразил кабан. Не похожий на свина-переростка, какого часто увидишь в подобных сюжетах, а настоящий, яростный зверь. Художник не скрыл ни щетину, вставшую дыбом на могучей спине, ни пену у мелких клыков, ни умную, почти человеческую ярость в крошечном глазу-бусинке. Все полотно дышало не приглаженным романтизмом, а почти осязаемой правдой момента, выхваченного из жизни и застывшего на холсте. Казалось, если постоять рядом подольше, то можно услышать яростный лай, тяжелое дыхание охотников и даже тревожный шепот леса.

― Поразительно, ― сказал Ада и огляделась в поисках других картин. В огромной зале их было не меньше десятка.

― Тут есть даже сюжет о том самом Луке. ― Йозеф махнул рукой куда-то в сторону угла. ― Но Радеку сейчас не очень приятно на него смотреть.

― От чего же? ― рассеянно пробормотала Ада, взгляд которой уже притянул яркий натюрморт.

― Так венец же украли, ― укоризненно напомнил Йозеф.

Ада уставилась на него, затем посмотрела на поникшего Радека и внезапно поняла. Курт говорил о каком-то парнишке, привезшим реликвию из Богемии! Надо думать, это он и есть.

― Ужасное происшествие, сочувствую вам, ― высказала она очередное соболезнование. ― Убийство, конечно, еще хуже, но, я так понимаю, вы в некотором роде отвечали за венец, герр Виткович.

Вроде бы она верно запомнила фамилию.

― Мой прадед-барон поручил мне ответственное задание, а я провалил его, ― грустно ответил Радек. ― Он снова будет угрожать лишить меня наследства.

― Представь, тетя Ада, ― предвосхитил ее расспросы Йозеф, ― барону Витковичу девяносто восемь лет. Настоящий долгожитель!

Вот оно что. Не дворецкий и не эконом, а дальний потомок старого богемского аристократа, который никак не хочет умирать и освобождать титул. Наверняка, успел пережить всех детей и внуков. Но зачем понадобилось привозить реликвию? Передать местному приходу или кому-то из фон Шенхаузенов?

― Плохо так говорить, но многие предпочли бы, чтобы деду досталось здоровья чуть поменьше, ― поморщился Радек. ― Мой отец скончался в позапрошлом году во Франции. Мы там жили, до того, как пришла весть, что наша линия ― единственные наследники.

Ада выдержала скорбную паузу и, кашлянув, уверенно произнесла:

― Мой муж найдет венец, можете не сомневаться. Он ведь представляет больше религиозную ценность, чем денежную?

Радек почему-то замялся, а Йозеф сделал большие глаза и качнул головой. Ясно. Тему лучше не поднимать. Но, похоже, не все чисто с этой реликвией. Курт вытянет из богемского гостя гораздо больше.

― Предлагаю выйти в сад. Здесь же есть сад? ― нарочито бодро сказал Йозеф.

― Конечно, ― отозвался Радек. ― С прекрасными яблонями и клумбами.

― Вы идите, а я поднимусь в комнату, ― улыбнулась Ада.

Уходя, Радек кинул на нее непонятный взгляд, разительно отличающийся от того, как он смотрел раньше. Словно хотел что-то понять или оценить. Слишком острый и проницательный взгляд для такого молодого человека.

Дождавшись, пока они уйдут, она все же подошла к картине с венцом. Знавшая Святое писание лишь в рамках старшей школы для девочек, Ада тем не менее поняла, что юноша в древних доспехах на переднем плане и есть Лука. Художнику удалось передать позу усталости и отчаяния, на смену которым вот-вот придет надежда. Будущий святой сидел на обломке скалы, его шлем с плюмажем лежал в пыли у ног, а руки, сжимавшие рукоять меча, были больше похожи на руки уставшего пахаря, чем воина. Напротив Луки парил ангел в легких светлых одеждах, струящихся за ним, словно там, за рамой, дул легкий ветерок. Он протягивал к юноше руки, держа над его головой тонкий обруч, украшенный зелеными камнями. Малахит? Или изумруды? И насколько этот нарисованный венец отражал вид настоящего?

Ада чуть наклонила голову, всматриваясь в фигуры. Ангел, несмотря на нежный свет, охватывающий его, не излучал всепрощающего умиротворения, как многие его собратья у большинства художников. В его тонких, напряженных пальцах, держащих венец, ощущалась стремительность и сила. А взгляд больших, чуть раскосых глаз был не утешающим, а пронзительным и требовательным, словно он бросал вызов человеку, призывая подняться и вновь идти в бой. Этот взгляд падал не на зрителя картины, а прямо на Луку, связывая их в едином порыве.

Ада с трудом оторвалась от полотна, с интересом взглянула на подпись художника