Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Фургон миновал перекресток и покатил прямо, никуда не сворачивая. Алкалоид собрал свою аппаратуру, закрыл сумку и вышел, даже не глянув в ту сторону, где на коробках из-под обуви лежал мертвый человек в серо-голубом халате.

2

Сушеницкий заболел. Заболел в самый разгар своих поисков.

Он лежал под проливным холодным дождем на крыше девятиэтажного дома. Напротив, в здании пониже, горело одно-единственное окно: там находился человек, и он должен был хоть раз появиться в секторе обзора. Потемнело, дождь лупил, как из шланга, окно зыбко мерцало, время уходило, но человек никак себя не проявлял: ни тенью, ни силуэтом, ни мимолетным движением. Будто сегодня, и два дня назад, и всю минувшую неделю по зданию бродила не живая душа, а привидение, и именно оно во все прошедшие ночи двигало приборы, открывало столы, щелкало выключателями.

Когда свет напротив погас и окно слилось с темнотой, Сушеницкий понял, что на этот раз его переиграли. Он так и не узнал, кто находился в лаборатории покойного академика Душицына, и шесть часов были истрачены впустую. Стояла середина ветреной осени, температура держалась на плюс двенадцати, и мокрая одежда, становясь ледяной, сковывала тело. Встав с крыши и хлюпая промокшими носками, Сушеницкий осознал, что это дело для него закончится плохо.

Домой вернулся где-то после полуночи — точнее он уже не помнил. Лестничные пролеты плыли перед глазами, а из груди в голову поднимался великий жар. Холодный пот заливал лицо. К себе не пошел, а позвонил в соседнюю квартиру. Когда ему открыл мужчина с газетой, успел произнести: «Что-то мне плоховато, Бадьяныч» — и завалился у порога.

Его сосед Бадьяныч ахнул, упустил газетный лист на пол и начал действовать: отыскал в мокром кармане Сушеницкого квартирные ключи, открыл дверь, позвонил «03», оттащил Сушеницкого на диван, раздел догола и целый час растирал водкой. Сушеницкий ворочал головой, дышал с присвистом, хрипел, но в сознание не приходил: первый раз очнулся лишь в середине ночи, когда ему делали уколы. Пахло больницей, в легкой дымке на столе рядом с пишущей машинкой угадывался железный ящик с лекарствами, некто в серой кепочке — наверное, шофер «скорой» — стоял в коридоре, пил из тонкого стакана воду, — и затем все опять окунулось в темноту. Второй раз Сушеницкий ощутил реальность, когда в квартире блестел уличный свет — было или слишком рано, или слишком поздно. Он услышал, как уходит участковая врачиха, вполголоса переговариваясь с Бадьянычем. Их голоса приятно гудели, навевая успокоение, и он плавно и с удовольствием погрузился в этот покой, как в единственное спасение. А в третий раз и вовсе нельзя было что-либо определить: его разбудили, заставили хлебнуть какого-то варева, накрыли старым тулупом, стало тепло, и Сушеницкий заснул, будто уплыл в кругосветное путешествие.

Проснулся, когда светило солнце.

Он открыл глаза и увидел молодую женщину в белом халате. Она сидела у его кровати и что-то быстро писала в толстой тетради. Тетрадь лежала на коленях. Сушеницкий узнал женщину — ее звали Лидия Ромашко. У нее были чудесные русые волосы, которые всегда нравились Сушеницкому, удлиненное лицо, как на старинных портретах, нежная кожа и ласковые руки. Два года назад она была его женой. Потом ушла. Он сказал ей тогда: «Если хочешь, уходи» — и она ушла. А он не захотел ее вернуть, подумал: «К чему?» С тех пор ее не видел и не вспоминал; неожиданно оказалось, что она ему была не нужна — ни раньше, ни теперь.

— Ты зачем пришла? — Он хотел спросить грубо, но вышло беспомощно, голос его сел и превратился в сплошной сип. — Бадьяныч позвал?.. — Хрип перешел в сухой кашель, Сушеницкий минуту хрипел и бухыкал, но горло прочистить не удалось. — Я его убью.

На этот раз его сиплая угроза прозвучала смешно, и Лида улыбнулась, запихивая тетрадь в свою сумочку.

— Я уже полгода участковый врач в вашем районе.

— Я не знал. — Он неожиданно для себя смутился, будто был виноват в том, что ни разу ее не встречал.

Лида внимательно посмотрела на Сушеницкого и о чем-то задумалась — так всегда бывало, когда он возвращался под утро.

Она никогда не устраивала скандалов, а сейчас решила, что проще было бы тогда обругать его, чем неделями копить обиды.

Заметила, очнувшись:

— Болеть надо чаще.

— Спасибо. — Сушеницкий снова попытался прокашляться и снова неудачно. — Долго у меня это будет?

— А ты уже на радио перешел? — Она любила задавать неожиданные вопросы, поперек беседы.

— Нет, пока в свободной прессе, частная газета «Криминал». А что?

— Тогда зачем тебе голос? Продажным журналистам главное, чтоб руки-ноги были целы. Голова и голос не обязательны.

Он хотел ей возразить, а потом, как и многие годы назад, решил не спорить и оставить все в себе. А она привстала и молниеносным отработанным движением вынула у него термометр.

— Температура есть, но уже небольшая. Легкие в порядке. Я прослушивала. Тебе, как всегда, повезло. Но потом еще на всякий случай просветишься. — И, не меняя тона, спросила: — А что ты делал на той крыше? Собирал новости?

И это было знакомо Сушеницкому: Лида никогда не ругала его за утренние возвращения домой, но ее постоянно интересовало, где и чем он занимался. И, как в те годы, Сушеницкий сделал удивленное лицо:

— На какой крыше?

— Когда я пришла в первый раз и спросила: «Где тебя угораздило?» — ты ответил: «На крыше».

— Не помню, чтоб я тебе такое говорил.

— Ты и меня не помнишь. — Она поднялась. — Ладно, я пошла.

Он вскинул голову:

— Уже уходишь?

— А что, соскучился?

Сушеницкий не соскучился, но не думал, что она уйдет так быстро — за эти несколько минут он уже привык к ней, как и привык за те годы к ее присутствию: Лида всегда дома, Лида приготовила обед, Лида сделала укол, Лида постирала рубашки.

— Очень ты мне нужна… — Хотел пошутить, но слова прозвучали слишком серьезно — он не удержал их, и они соскользнули в те места его души, где обмана не было. И она это почувствовала.

— Я знаю. — Она взяла с кресла пальто. — Пока полежи еще с недельку. Я потом заскочу.

Сушеницкому стало неприятно от той гадости, которая помимо его воли выплеснулась из него. Ему захотелось хоть ненадолго удержать Лиду и сгладить возникшее между ними раздражение. Очень давно, в первые годы их совместной жизни, в такие минуты он брал