Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

ее за руки и говорил, говорил, говорил. Он находил такие слова, которые возвращали их друг к другу. Но о чем можно было говорить сейчас, кроме дурацкой осенней погоды и своей болезни, такой же дурацкой и ненужной? И он спросил:

— А сколько я уже тут валяюсь?

— Вторые сутки. Но никуда не выходи. — Она по-своему истолковала его вопрос, зная бешеный характер Сушеницкого. — Я предупредила Бадьяныча, чтобы он за тобой проследил. — Лида уже застегнула все пуговицы, но еще стояла в дверях, держа в руках свою сумочку. — На кухне я оставила для тебя коробочку эвкалипта. Пополощешь горло, это снимет воспаление и укрепит связки. — Она улыбнулась: — До свидания, больной Сушеницкий. Выздоравливайте. Не болейте. И не пейте на ночь водку из холодильника.

Он хотел еще что-то сказать, вспомнить, спросить или пошутить, наконец, хотя это ему мало когда удавалось, но Лида уже ушла.

Хлопнула дверь, словно кто-то поставил большую жирную точку. Опять все получилось не так, и Сушеницкий хрипло выругался.

3

Пася объявилась под утро. Ее привез темно-синий «Мерседес».

Помахав пальчиками своему кавалеру, она, слегка покачиваясь, направилась к подъезду: в темных туфлях на тонких каблуках, в черных чулках и коротенькой серенькой шубке. Пася ненавидела рассветные часы — они всегда были отвратительными, с мутным осадком в груди и грязным привкусом на губах. Серый воздух еще сохранял некую таинственность ночи, но волшебство быстро уплывало, меняло свой облик, сверкающие огни гасли, позолота тускнела, а шампанское превращалось в обыденную газированную отрыжку. Она шла к своему подъезду, проклиная мир, и не заметила, как от стены противоположного дома отделилась высокая фигура.

Всю прошедшую ночь шестидесятилетний художник Валерий Горицветов караулил эту девушку. У него к ней были претензии. Пася торговала импортными презервативами, женским бельем, золотыми колечками, контрабандными духами, дешевыми колготками и флаконами с коричневой жидкостью — эти флаконы она называла тибетским лекарством. Неделю назад она подсунула Горицветову пилюли цвета ржавой воды, заверив, что они обязательно поднимут его убывающие мужские возможности.

Таблетки, по словам Паси, были сотворены из травки, собранной в Непале, и принимать их необходимо по половинке утром и по целой на ночь, запивая молоком, настоянном на мяте. Горицветов честно исполнил ритуал и через три дня пригласил к себе в мастерскую одинокую молодую фею. «Для выяснения возможностей натуры», — как выражался он в подобных случаях.

Натура оказалась превосходной, а фея — необыкновенно уступчивой. Но то, что произошло в итоге, можно было назвать скорее конфузией, чем викторией. Горицветов вздрогнул, вспоминая те полуночные минуты: фея презрительно кривила губки, не дождавшись от представителя богемы восхитительных и блистательных мгновений, а Горицветов, сидя голым на холодном кухонном табурете, напитывался гневом, как белая губка, брошенная в лужу, напитывается черной водой.

В окне шестого этажа зажегся свет: Пася наконец добралась до своей квартиры. Горицветов тряхнул головой, сбрасывая воспоминания, шмыгнул носом и с трудом задвигал застоявшимися ногами. Его путь лежал в десятиэтажный дом, стоявший напротив того, где жила Пася. В подъезде пахло собачьей мочой и жареным луком. Горицветов, дыша открытым ртом и отплевываясь вязкой горьковатой слюной, поднялся на площадку седьмого этажа. Вынул из кармана подзорную трубу и раздвинул ее длинным элегантным движением — в этот самый момент он понравился самому себе и пожалел, что никто его не видит.

Сквозь грязное окно подъезда, утренний туман и кружевные Пасины гардины, Горицветов разглядел квартиру. На эту сторону выходило единственное окно — спальня в розовых обоях, с большой белой кроватью, белым гардеробом и кремовым туалетным столиком. На столике трехстворчатое зеркало, у зеркала разбросаны глянцевые коробочки и мятые тюбики, а на самом зеркале висит, накренившись, мужская шляпа.

В спальне появилась Пася, она что-то тщательно пережевывала.

На ней были лишь черные трусики — узкие, словно полоска земли у горизонта. В подзорную трубу Горицветов разглядел родинку на ее правой лопатке и малиновую помаду на губах. Пася открыла гардероб, вытянула чистое полотенце и бросила его на плечо. В левой руке она держала бутерброд. Откусив от него, вышла из спальни. Свет погас, как гаснет экран телевизора.

Горицветов сложил подзорную трубу и улыбнулся театральной улыбкой Мефистофеля. Главное он выяснил: Пася живет именно здесь, она завтракает, собирается принимать ванну и никуда уходить не намерена.

Глава первая

1

В это раннее время было не до жалости.

Но Сушеницкий пожалел самого себя. И пожалел, что разрешил вести с собой этот разговор. Он не любил влезать в интимные дела своих друзей: ему хватало редакционных заданий. А здесь Сушеницкий оказался в тупике — Валерий Горицветов поднял его с постели и часа два излагал свою печальную историю. Время превратилось в пытку.

Они сидели на кухне, воздух напитался душевным дерьмом, потяжелел и не лез в глотку. Горицветов ничего не замечал — он аккуратно закончил свои откровения, высморкался и обстоятельно обтер платочком свой орлиный нос.

— Так ты подсобишь?

Сушеницкий выдохнул из себя остатки терпения, неуверенно двинул губами и выдавил простуженным голосом:

— А что я могу?

— Ты — пресса. Четвертая власть. Власть. — Он посмотрел на собеседника большими черными глазами бездомного пса. — Припугнешь. Пусть она вернет деньги. Или таблетки. Таблетки важней.

— А если не отдаст?

— Отдаст. Она знает, что всучила аспирин. Знает.

Под чисто выбритыми дряхлеющими щеками Горицветова заходили скулы.

Сушеницкий пожал плечами, произнес с осторожной безразличностью:

— Плюнь на пилюли. Не заводись. Зачем они тебе?

— Я — художник, Дима. Художник. — Горицветов, нервничая, провел пальцами по коротко остриженным волосам, не то чернеющим, не то седеющим. — Меня молодые девушки будоражат. Мне без этого нельзя. Но они любят всходить на самые вершины наслаждения.

Представить горячие губки, целующие желтоватую кожу, было трудно. Но Сушеницкий представил. И сразу увидел все остальное: и розовое покрывало, и ее ласковые пальчики, и судорожные движения Горицветова, и холодный взгляд жестокой молодости.

— Тебе сейчас не понять. Не понять. — Горицветов узрел в глазах напротив безразличие к своей судьбе. — Тебе только тридцать. У тебя с девушками и без таблеток получается. А у меня не так. Совсем не так.

Сушеницкому стало неловко, захотелось отвернуться или выйти. Нечто подобное он испытал два месяца назад, когда участвовал в ночном обыске. Тогда он вошел в спальню и увидел, как Гоша Чесноков топчется по одеялу, отброшенному на пол, и методично ощупывает еще теплую постель. Сушеницкий почувствовал, что залазит в чужое и запретное. Так было и сейчас.

— Ты думаешь, мне девушки нужны? Мне нужна жизнь. Жизнь. — Горицветов откинул голову, коснулся затылком белого кухонного кафеля,