Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Главные слова закончились. Но Сушеницкий ничего не ответил на откровения художника. Было слышно, как добродушно клокочет варево в маленькой зеленой кастрюльке, источая по кухне дух австралийских лесов.

— Что за гадость? — Горицветов повел большими ноздрями. — Наркоманишь?

— Эвкалипт. — Сушеницкий погладил осипшее горло. — Для полоскания. Вторую неделю отогреваюсь.

— На дворе — ветер. Холодный ветер, — согласился Горицветов. — Простуженным лучше сидеть дома. — Из его зрачков на мгновение выглянула безнадежность. — А я тут со своим бабьем.

Горицветов поднялся с кухонного табурета, распрямил доставшуюся от отца фигуру кавалерийского полковника. Длинными шишковатыми пальцами забрал с холодильника серую шляпу, осторожно натянул ее на голову и нежным движением рук поправил мягкие поля.

— Ты болен. Я не заметил, извини.

— Еще не рассвело, — предупредил Сушеницкий, глядя в черноту окна.

— Я привык к темноте. Привык. Лучшие мои картины писаны в темной комнате. При свечах.

Сушеницкий не любил, когда на него обижаются. Он знал, что уже завтра будет сам искать Горицветова, чтобы предложить ему свою помощь. Поэтому просипел:

— Оставайся. Разберемся.

Поднялся, выключил газ под зеленой кастрюлькой. Варево еще попыталось булькать, но постепенно его силы иссякли, и оно затихло, словно уснувший человек.

— Только ты расскажи мне об этой своей знахарке. Кто она? Как зовут? Как себя с ней вести?

Горицветов положил горячую тяжелую ладонь Сушеницко-му на плечо:

— Она — стерва, Дима. Стерва. А ее полное имя — Пасси-флория.

2

Холодный ветер принес ощущение неудачи и смерти.

Они остановились на перекрестке. Из-за угла дул ветер — он всегда дул в этом месте, в любое время года. А нынешней осенью он еще и свистел, и этим свистом глушил любые звуки. Прорывался лишь несмолкаемый шелест шин — машины, набирая обороты, взбирались на один из холмов города. Дорога уходила наверх.

Горицветов повел головой, будто ощупывая пространство, и своим носом-флюгером величественно указал направление. Дом, который был им нужен, властно занимал один из углов перекрестка. У края дома росла плакучая ива — под ней установили столик и весы. Рядом мужчины снимали с грузовика ящики, а женщина с белой прической натягивала на ватник нестираный халат. Запахло свежей капустой.

Сушеницкий прошелся взглядом по туше девятиэтажки — серой, запыленной, с квадратными наростами балконов. И увидел то, что должен был увидеть, подняв голову в этом месте и в этот час: на подоконнике шестого этажа находился человек. Он, скрючившись, сидел на корточках, спиной к улице.

— Он спит, — прошептал Горицветов. — Спит.

Спал человек в окне или нет, сказать было трудно, но голова его упала на грудь, а руки бездейственно свисали вниз, как у поломанного деревянного гимнаста. С размеренностью маятника он покачивался на подошвах: вперед-назад, вперед-назад. Это была какая-то безумная игра со смертью, и вряд ли человек смог бы ее выиграть — жить ему оставалось считанные секунды.

Сушеницкий почувствовал боль в левом запястье, и еще успел подумать, что вот так начинаются инфаркты, но в это время человек в окне качнулся последний раз, в сторону улицы. Обратного качка уже никак не могло быть — центр тяжести сместился, каблуки скользнули по жести слива, спина опрокинулась в пустоту. Сушеницкий инстинктивно зажмурился. На другой стороне улицы, у химчистки, громко и коротко вскрикнула женщина. Удар об асфальт Сушеницкий почувствовал подошвами осенних туфель. Открыл глаза. Человек в позе раздавленного паука лежал посреди тротуара.

Тупая боль в руке усилилась, ладонь потяжелела. Сушеницкий перевел взгляд на собственное запястье — его сжимали побелевшие пальцы Горицветова.

— Ты с ума сошел. — Он отодрал от себя руку своего товарища и, не взглянув на него, направился к месту трагедии. Абзацы будущей заметки уже тасовались у него в голове. Выходило строк пятьдесят: о глупейшей нелепости, о случайной смерти, о загадочном сидении на подоконнике.

Горицветов не шелохнулся. Он остался на месте — стоял неестественно ровно и, казалось, не дышал, а лицо было бледным и перекошенным, словно он сам себя сжал изнутри своими длинными шишковатыми пальцами.

Раздвигая плечами робко собирающихся людей, Сушениц-кий подошел к телу. Вокруг несчастного образовалось некое пространство, воображаемый круг, неведомо кем очерченный, в который боялись заходить. Но журналист сделал шаг, два шага. Продвинулся ближе, еще ближе. Чтобы ясно написать, надо ясно увидеть.

Молод. Не более тридцати. Черный траурный костюм. Черный галстук в косую светлую полоску. Мягкие черты лица, не искаженные ни страхом, ни отчаянием. На правой стороне головы, пальца на два ниже старательно подстриженного височка, сине-багровый кровоподтек прямоугольной формы. Запахло убийством. Сушеницкий выдохнул, будто только что пробежал стометровку, и утер со лба пот. Сказал тихо, почти для себя:

— Вызывайте милицию. Срочно.

Человек на асфальте вдруг застонал. Судорога прошла по его изломанному телу. Смоченные свежей кровью губы чуть заметно шевельнулись. Сушеницкий опустился на колени и прислонил ухо ко рту покидающего мир. Легкое последнее дыхание донесло до него слово «жостер». «Как? — простучало в мозгу Су-шеницкого. — Еще раз! Как?!» Но все уже было кончено.

Сушеницкий поднялся, побелевшим лицом осмотрел стоящих вокруг и сдавленным голосом душеприказчика объявил:

— Он умер.

3

Кровь засыхала. На правом ухе засыхала чужая кровь.

Сушеницкий только сейчас почувствовал, как что-то стягивает кожу. Достал платочек, наугад промокнул — на ткани отпечаталось несколько красных штрихов. По кишкам пополз холод. Как в прошлом году, в анатомке, когда полполосы исписал о ночных больничных дежурствах. Память услужливо сунула в нос запах формалина.

Сушеницкий остервенело поплевал на платочек и тщательно вымыл слюной все ухо. Услышал, как размеренно произнес Горицветов:

— Пренеприятная история. Очень.

Он продолжал стоять на том же самом месте, где его оставил Сушеницкий, — у ветвей скорбящей ивы. Но вид у художника был такой, будто он сам только что закончил падать с шестого этажа.

— Еще бы, — согласился Сушеницкий и указал головой в ту сторону, где лежало тело: — Ему не повезло. Парня отключили ударом кастета. А потом выставили в окно. И раскачали. Он даже не смог испугаться. В это время мы с тобой и подошли.

— Я бы тоже не испугался. — Горицветов высказал остаток какой-то мысли, блуждавшей в его голове. — Никогда не знаешь, когда придет твоя смерть. Никогда.

Сушеницкий не слушал Горицветова, застыл, пристально изучая золотисто-коричневый циферблат своего «Полета». Он всегда замирал над часами, выпадал из окружающего мира и всматривался в дерганое движение секундной стрелки, когда начинал просчитывать собственное время.

— Минут через десять заявится опергруппа, — резюмировал Сушеницкий. — И мне тут покрутиться было бы тоже весьма кстати.