Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

из линий мне нужен образ мужчины, который как-то связан с театром. С театральной средой. Это — молодой человек. Очень импульсивный. В чем-то непостоянный. Многое в жизни успел напутать. Но главное, что в нем осталось, — это его душа и доброе сердце. Я, наверное, непонятно излагаю? — Сушеницкий снова извинительно улыбнулся.

— Нет, нет, я все поняла. — Крушинина произнесла это тихо и печально. И замолчала, погружаясь в воспоминания. Или она опять играла?

Теперь ждать была очередь Сушеницкого. Он сгорбился на стуле, зажав кулаки между коленями. Он почувствовал себя неудобно, он почувствовал, что перед ним будут раскрывать душу. И хотел не мешать, постарался сдерживать дыхание и занимать в комнате как можно меньше места.

— Я вас понимаю. Я вас правильно понимаю. Вы потребовали невозможного — вы потребовали отдать вам душу человека. Но я не обижаюсь на вас. Наша жизнь — это сцена, это раскрытость, это обнаженность сердца. Это постоянно — в свете прожекторов. Мы привыкли отдавать себя другим. И чем вы хуже тех, кто каждый вечер сидит в зрительном зале?

Она глядела мимо Сушеницкого, словно за его спиной крутилось для нее одной кино, не видимое никому.

— Я расскажу вам о Сашеньке. — Она помолчала, с чем-то сверяясь там, внутри себя. Она еще некоторое время сомневалась, но потом наконец определилась: — Да, я расскажу вам о Сашеньке.

Она поежилась, еще сильнее натянула платок на плечах и вдруг улыбнулась. Эта улыбка пришла из прошлых лет.

— Сашенька был чудесным ребенком. Пока ему не исполнилось пять лет. Тогда наступили такие дни, что я не могла больше сидеть дома. Мое сердце разрывалось между сыном и театром. Я выбрала театр. Теперь я осознаю, что, может быть, совершила ошибку. Но сцена тянет к себе. Она затягивает и не отпускает. Вы понимаете?

Это был вопрос, который не требовал ответа, и Сушеницкий покорно промолчал. Крушинина продолжила:

— В шесть лет он первый раз сбежал из дома. Когда его поймали, он сказал, что хотел найти маму. Я была на гастролях и подумала, что он соскучился по мне. Но потом я поняла: он просто хотел воли. Он еще два раза убегал из дома, и еще два раза его возвращала милиция. Когда он исчез еще раз, я не стала никуда заявлять. И он пришел сам. Ему было двенадцать лет. Я проплакала весь месяц, но я знала, что он должен вернуться, и он вернулся. — Ее губы горестно сжались. — Он вернулся домой, но он вернулся не ко мне. Он оказался от меня еще дальше, чем был.

Крушинина еще раз замолчала, мысленно переворачивая страницы своей тайной книги.

— Потом у Сашеньки все полетело очень быстро. Неожиданно он начал писать стихи. В семнадцать лет составил недурственный сборник. Но не захотел издавать и сжег его. Учился в театральном. Танцевал у нас в труппе. Гастроли по югу России. Первый успех в «Цыганском бароне». Репетиции Незнамова. Его ожидало блестящее будущее. А он все бросил, сказал, что надоело, и ушел на какой-то завод. Кажется, железобетонных конструкций. Странно как-то. Же-ле-зо-бе-тон-ных.

Она словно попробовала это слово на вкус.

— Вы не поверите, ему будто доставляло удовольствие нырять в жизнь и выныривать неизвестно где. То какое-то НИИФито. То художник в каком-то кинотеатре. Он рисовал на афишах голых девиц и расхаживал по городу в желтой блузе. Но с каждой минутой Сашенька все дальше отдалялся от меня. Теперь Бог его знает, где он обитает. Иногда приходит… — Крушинина улыбнулась. Сушеницкий понял, что ей хотелось поплакать, но она сдержала себя. — Я не утомила вас?

— Я привык слушать.

— Надеюсь, что история Сашеньки вам пригодится. И вы недаром провели здесь время.

— Боюсь, что мне придется полностью вставить ее в роман, она очень органична. Даже имя «Сашенька» вплетается сюда как нельзя лучше. Я смогу его использовать?

— Берите и имя. Раз вы берете душу, то что имя? Лишь пустой звук. — Крушинина открыла ящичек стола и достала стопку фотографий. — Вот, посмотрите. Здесь Сашенька разный.

На фотографиях был Жостер. После гибели академика Ду-шицына Сушеницкий полгода искал встречи с Жостером. Но тот ускользал. И вот теперь оказался к нему настолько близко, что у Сушеницкого даже закружилась голова.

— Почему его все зовут Жостером?

Крушинина заинтересованно глянула на Сушеницкого:

— Вы знаете Сашеньку?

— Я писал как-то о НИИФито. И об академике Душицыне.

— А вы, оказывается, плут, господин журналист. Вы пришли ко мне не случайно. Вы специально нацелились на Сашеньку… впрочем, какая теперь разница?.. — Крушинина сплела пальцы. — Это его актерский псевдоним — Александр Жостер. Крушинина — тоже моя театральная фамилия. Наша настоящая недостаточно благозвучная.

Сушеницкий кивал и перекладывал фотографии: Жостер в белом халате; Жостер за столом; Жостер в осеннем парке; Жостер улыбается; Жостер хмурится. Но везде одно и то же выражение — лицо взрослого ребенка, слегка обиженное и придуманное. И неожиданно — вид сверху: часть проспекта, кусочек забора, афиша чьих-то гастролей, троллейбус, светофор. И снова такая же фотография, но без троллейбуса. И еще одна. Сушеницкий перебрал пачку и нашел семь подобных фотографий. На двух из них в кадре — фургончик с надписью «НИИФито» на крыше.

— Откуда это у вас? — он протянул фото Крушининой.

— Наверное, Сашенька принес. Похоже на фотоэтюды. Может, он стал увлекаться фотографией? Хотя раньше за ним не водилось.

Еще раз перебрал снимки — более ничего интересного на них не усмотрел, лишь на разных фотографиях были разные афиши, и тени каждый раз тянулись то в одну, то в другую сторону. Сушеницкий запомнил это, аккуратно подровнял глянцевую стопку, вернул ее на столик.

— Скажите, а убить человека Жостер может?

— Убить? — У Крушининой испуганно вздрогнули ресницы. — Вы что-то знаете о Сашеньке?

— Это не касается Жостера. Это касается моего романа.

Крушинина не поверила: испуг так и остался на ее лице. Остывшими глазами глянула на Сушеницкого.

— Убить? Ваш герой кого-то убивает?

— Своего знакомого. Во время ссоры.

— Может ли убить Сашенька? — И неожиданно быстро ответила: — Может. Если будет какая-то цель. Его отец был таким же. Но вот так, как у вас в романе, никогда. Сашенька очень выдержан и корректен.

Сушеницкий понял, что разговор закончился, и поднялся.

— Вы не знаете, где я могу найти Жостера?

Крушинина не шевельнулась. Произнесла горестно:

— Значит, вы за этим приходили. И никакого романа не существует. Вам просто нужен Сашенька. Но вы не туда попали. Я вижу его очень редко. И он теперь не доверяет мне своих тайн. — Она отвернулась к зеркалу и взяла одну из коробочек с гримом. —