Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Как им удавалось ладить между собой и ладили ли они вообще — никто не знал. Душицыны жили замкнуто и уединенно. И не привлекали ничьего внимания, вплоть до гибели академика.

Год назад, ранним осенним утром, академик Душицын вышел из дома и направился к машине. Сушеницкий представил это себе четко и ясно. И даже остановился, глядя на синий железный гараж. Именно там, плотно закрыв за собой дверь, старый академик включил мотор «Волги» и пересел на заднее сиденье. Он умер от выхлопных газов. Никаких следов насилия и борьбы. Все выглядело как классическое самоубийство — это и подтвердило расследование, проведенное тогда капитаном Чесноковым. Единственным белым пятном оставались причины такого шага. Почему? Зачем? Душицын не оставил посмертной записки. Молодая вдова плакала и молчала. Сослуживцы пожимали плечами. Сушеницкий пытался разобраться в этом безмолвии и написал статью, в которой выдвинул версию убийства. Но тоже не смог очертить каких-либо причин. Все так и сошло на нет.

Сушеницкий вздохнул, поднялся на крыльцо и протянул руку к звонку. Но позвонить не успел. Услышал сзади себя шорох, легкое движение, и тупой ствол пистолета ткнулся ему в спину. Сушеницкий замер. Бархатный приятный голос произнес:

— Чувствуешь, что у тебя под боком?

— Чувствую.

— Убери руку от звонка.

Сушеницкий отодвинул ее медленно и плавно, чтобы не спровоцировать первый выстрел, который сразу бы стал и последним.

— А теперь будем сходить с крыльца, — приказал все тот же голос. — Только двигать ногами по моей команде. Понял?

— Еще бы. — Сушеницкий сглотнул.

— Сначала левую ногу назад… на ступеньку ниже… Только не торопись… и не дергайся… Молодец… Теперь — правую… так же плавно… И еще раз левую… Теперь поворачивайся спиной к дому… не оглядывайся, я сзади тебя… И вперед, на выход со двора.

Сушеницкий подчинился. Он понял, что здесь его убивать не будуг. И рискнул спросить:

— Ты кто? Жостер?

— Угадал.

— Я тебя искал.

— Знаю.

— И тебя не волнует, почему?

— Меня волнует, что ты вообще меня ищешь. Я не люблю, когда кто-то обо мне начинает вынюхивать.

— Я журналист. Я хотел бы с тобой поговорить.

— Никогда не мечтал попасть в газеты.

— Можно не называть твоего имени. Это будет интервью с неизвестным. Мы бы поговорили о том, почему ушел из жизни академик Душицын.

Они покинули двор. Сразу за калиткой остановились. Жостер молчал. Безлюдная улица не вселяла надежд на спасение. Сушеницкий по-прежнему чувствовал пистолет своими почками.

— Куда дальше?

— Направо, — приказал Жостер.

Сушеницкий решил подступиться с другого конца:

— Мой друг Альберт назвал перед смертью твое имя.

Жостер равнодушно уточнил:

— Он погиб?

— Он выпал из окна одной барышни. Барышню зовут Пассифлорин. При всем своем желании и вздорном характере она бы не смогла выпихнуть его наружу. Там была мужская рука.

— Значит, они не договорились, — вполголоса заметил Жостер, думая о своем.

— С кем не договорились?

— Не поворачивайся!.. С кем надо, с тем и не договорились. Тебе какое дело?

— Никакого. Но меня интересует, почему мой друг Альберт Дедовник вылетел из окна в нашем городе.

— Ты интересуешься не тем, чем надо.

— Он мог бы это сделать в своей родной Риге.

— Значит, Альберту надоело жить именно здесь.

Сушеницкий презрительно хмыкнул:

— Нуда, и он приходит на квартиру к Пасе, открывает окно, лупит себя кастетом, а потом взбирается на подоконник и падает вниз. Странный способ самоубийства.

Жостер отнесся к иронии Сушеницкого по-философски:

— Каждый умирает, как может.

— А перед тем как покинуть этот мир навсегда, вспоминает твое имя. А не имя своей мамы, между прочим. Может, ты его папа?

— Чего ты добиваешься?

— Я хочу знать, почему погиб мой друг. Я имею на это право?

Жостер безмолвствовал. Они шли вдоль трамвайной линии. По правую руку был парк. И там, среди деревьев, бегала одинокая лохматая собака.

— У нас с Альбертом была встреча, — произнес наконец Жостер. — Я проводил его к Пасе. И ушел. Что произошло потом, не знаю. Пася тебе подтвердит. Я сожалею, что он погиб. Альберт был не только твоим другом, но и моим. Если бы я там остался, этого бы не случилось.

— А кто там остался после тебя? — Сушеницкий, подобно псу, ухватил след. — Ты же привел Альберта не к Пасе? Кто-то еще пришел на квартиру…

Жостер ткнул Сушеницкого пистолетом и прервал его рассуждения.

— Сворачивай налево.

Они пересекли трамвайную линию. Углубились в узенькую улочку, поросшую деревьями. Здесь было пустынно и страшно. Резкий и холодный уличный сквозняк дул в затылок.

— Мой тебе совет, журналист, — Жостер говорил так же резко и холодно, как и дувший ветер, — лучше реши для себя, что Альберт свихнулся и прыгнул из окна по причине расстройства разума.

Они двигались вдоль высокого каменного забора. Забор был красно-грязный, в жирных пятнах черного мазута, и казался нескончаемым.

— Мы долго будем идти?

— Уже скоро, — пообещал Жостер. — И еще забудь двор, где ты только что был, и номер дома, куда ты собирался войти, и имя женщины, к которой ты направлялся.

— Постараюсь.

— Ну и хорошо.

Последние слова Жостер произнес почти ласково. Сушениц-кий подумал, что контакт наладился, расслабился, но получил удар по голове. Били рукояткой пистолета. Боль ярко вспыхнула, мелькнули в глазах мелкие алые пятна. Улица поплыла, извиваясь, забор загородил путь, навалился сверху и превратился во мрак.

Глава третья

1

Сушеницкий очнулся. Словно его выбросило из глубин темной осенней реки.

Он почувствовал, что щека его вдавилась в мокрые вонючие листья. Пошевелил ногой, у него это получилось. Поднял руку и дотронулся до головы — в том месте, где получил удар. Боль снова вспыхнула и, раздробившись, полетела по всему телу. Сушеницкий невольно застонал, выругался, покрутил шеей, приподнял голову и лишь тогда поверил, что остался жив.

Он лежал под той же стеной, где его оставил Жостер. Цепляясь руками за кирпичи — скользкие и щербатые, — поднялся на ноги. Голова кружилась, боль сосредоточилась чуть выше затылка, и тело слушалось плохо.

Сушеницкий посмотрел на часы. Оказалось, он провалялся более двух часов: время было утеряно, а темп смят напрочь. Он еще раз выругался, кое-как стряхнул с себя налипшие листья и, еле двигая ногами, побрел по улочке. Руку он держал на затылке, пытаясь время от времени его массировать.

Через полчаса он вышел к трамвайной линии, присел на скамеечку в ожидалке. Пробыл там пятьдесят минут и никуда уехать не смог: то ли действительно трамваи не ходили, то ли Сушеницкий временами терял сознание. Подробностей не запомнил. Глупыми глазами осмотрел случайных людей на остановке и отправился пешком