Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

— Ты карту еще не продал?

— Как можно, Димыч? Карта — это святое. Она у меня завещана краеведческому музею…

— Знаю, знаю.

Тридцать пять лет Бадьяныч проработал в коммунальных службах, исходил весь город ногами и все эти годы старательно составлял карту города. Он делал ее по частям, на небольших листах, квартал за кварталом. Теперь карта висела вместо ковров на всех четырех стенах комнаты, а спальню занимали незаконченные схемы новостроек. Сверху листы прикрывали шторки из легкого ситца.

— Куда сегодня отправляемся? — поинтересовался Бадьяныч, отбрасывая книгу. Травы его больше не волновали.

— Район «Детского мира». И район аэропорта.

— Это здесь. И вот здесь. — Бадьяныч отодвинул шторки. — Все понятно?

— Идеально точно, — по привычке похвалил Сушеницкий. А Бадьяныч обрадовался, засуетился:

— Может, чайку?

— С чайком подождем. — Сушеницкий внимательно всматривался в линии и надписи. — Смотри, Бадьяныч. Если от НИИФито ехать на аэродром, то сначала вот так. — Сушеницкий рукой провел по карте. — Правильно?

— Только так, — согласился Бадьяныч.

— Потом обязательно мимо «Детского мира». — Сушеницкий двинулся вдоль стены. Бадьяныч сопровождал его, кивая головой и подтверждая:

— Если коротким путем, то обязательно мимо «Детского мира».

— Тогда вот так… и на «трубу»… «Труба» вот тут?..

— Конечно.

— А не тут?

— Будешь мне рассказывать! Что я, «трубу» не знаю? Я там раз в неделю бываю.

— Хорошо, — согласился Сушеницкий. — А можно поехать от НИИФито на аэродром другим маршрутом? Но так, чтобы не проезжать ни «Детский мир», ни «трубу»?

Бадьяныч вернулся к началу карты. И еще раз внимательно проследовал вдоль нее, иногда останавливаясь и всматриваясь.

— Можно. Но тогда на дорогу уйдет лишних полчаса.

— Это нам не подходит. И так приходится выезжать намного раньше, чтобы успеть напоить молочный гриб.

— Какой гриб, Димыч? — удивился Бадьяныч.

— Молочный… Черт! — Сушеницкого вдруг озарило: — Он кормит гриб только последнюю неделю. И сегодня последняя партия для Риги…

— О чем ты, Димыч? — Бадьяныч никак не мог уловить суть разговора.

Сушеницкий зажмурился и понял, что у Жостера не осталось времени на обходные маневры. Позавчера убили работника «Детского мира». Убили, когда он помешал уточнять график движения. График движения резко изменился за последнюю неделю. Изменился, потому что Паша кормил свой гриб. Сегодня — Дедовник. С ним пытались договориться и не договорились. Значит, все сегодня и завершится. Тогда где? В городе нападать еще рано. На аэродроме — поздно. Значит, «труба». Тихо и надежно.

— Все, Бадьяныч. Молодец! Выручил, как всегда.

Бегом Сушеницкий вернулся к себе. В нос ударил запах газа — на кухне пахло особенно сильно. Вскипевшая вода с травой перелилась через край кастрюльки и залила горелку. По плите расползлась коричнево-зеленая лужица.

Сушеницкий выключил все краны. Распахнул форточку, отступил в прихожую и стал звонить в редакцию. Никто не отвечал. Сушеницкий немного послушал длинные гудки, бросил трубку и ринулся в комнату. Вытащил из книжного шкафа фотоаппарат, подхватил куртку и выскочил на площадку. Там его стерег Бадьяныч.

— Может, мне с тобой? А, Димыч? Для подмоги? Так я быстро. Мне только тапочки сбросить.

Но Сушеницкий захлопнул дверь и побежал вниз, никого не дожидаясь.

Глава четвертая

1

Воспоминания ускользали. Размытые и тревожные.

Молочный гриб подрос чуть больше обычного, но Паше Тминенко было все равно, он лишь выполнял инструкции, полученные от жены, — залил гриб свежими сливками, остатки допил, баночку сполоснул и поставил, перевернутую, на кухонный столик. Рассеянно засмотрелся: в каплях, сбегающих по стеклянным стенкам, отразилось бордовое солнце, уходящее на запад. Сумерки, будто туман, упрямо наполняли кухню, и вместе с этими сумерками вплывали обрывки и контуры минувших дней: что-то должно было вспомниться, но не вспоминалось. Паша открыл кран, чтобы вымыть руки, — вода полилась с тихим плеском и наконец напомнила недельной давности разговор с Жостером. Странный получился разговор. От непонимания Паша качнул головой, и вместе с головой качнулись завитушки его желтых волос. До прошлого вторника Жостер пропадал полгода, от него не было никаких вестей, и вдруг он нежданно появился у гаражей, прислонился к стене и еле слышно произнес:

— Привет.

Паша даже через плечо не глянул — он мыл свой фургон и, когда это делал, не любил отвлекаться. Он не стал разгибаться, а только кивнул и буркнул:

— Привет.

— Давненько я тебя не видел.

— Давненько.

— А как будто вчера расстались.

— Будто вчера.

Разговор грозил завершиться ничем: Паша с рождения был не слишком болтлив, а тут и вовсе не знал, о чем можно беседовать.

— Ты остался все таким же, — бесстрастно заметил Жостер.

Паша был уверен, что совсем не менялся лет с двенадцати, пожал плечами: а что там какие-то полгода?

Жостер показал глазами на фургон:

— Вас еще не закрыли?

— Катаемся понемногу.

— А я слышал, у тебя последние рейсы.

— Это как начальство прикажет.

— А сам не жалеешь?

Жостер задал важный для себя вопрос, от ответа на него зависело многое: судьба, счастье, деньги, жизнь, смерть. Паша, словно почувствовав нечто в голосе своего приятеля, тянул время. Но через минуту вместо простого «да» или холодного «нет» спросил сам:

— О чем?

— О том, что придется уходить.

— А может, еще не придется.

— Мне говорили, что «жидкость» себя не окупает.

— Какая жидкость?

Вопрос и интонация были глупыми, но инструкции и годы научили Пашу не обсуждать то, что у него в кузове. Жостер знал это и поэтому уточнил:

— Жидкость, которую ты возишь. «Жидкость Душицына».

— Я в этом ничего не понимаю. — Паша ополоснул тряпку в ведре и продолжил вытирать машину.

Жостер бездействовал, по-прежнему навалившись плечом на стену и наблюдая, как работает Паша. Произнес негромко, словно для себя:

— Эта «жидкость» — дорогое удовольствие. Она при производстве съедает кучу денег. Оборудование стареет. Здания ветшают. — Жостер от возбуждения и нетерпения даже повысил голос: — Жизнь уходит, Паша. Нужны новые денежные вливания.

Паша снова промолчал. Равнодушный, как гвоздь, на котором висит радио.

— Тебя, я вижу, ничего не беспокоит, — Жостер раздраженно скривил губы.

— Пусть директор беспокоится, — пробубнил в мокрую дверцу. — А я — шофер.

— У тебя последние рейсы, — повторил Жостер. — Последний шанс, Паша. Ты мог бы хоть что-то сделать. — И замолчал, дожидаясь отклика.

Паша старательно драил фургон, будто он для него остался последним пристанищем в этом мире. Он водил рукой и пытался понять: зачем пришел Жостер? Но так и не понял. А когда наконец повернул голову, у стены уже никого не было.

2

Холодная вода стекала по ладоням. Холодная, будто осень.

Паша вытер руки затертым махровым полотенцем, тщательно закрыл входную дверь, спустился вниз и