Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Сушеницкий вернулся и подергал несколько дверей вдоль коридора, они были заперты и, судя по паутине на петлях, давно не открывались. По деревянной лестнице, некрашеной и облезлой, поднялся на второй этаж, на площадку из неструганых досок. Сразу возле лестницы — белая дверь, очень похожая на больничную. Толкнул ее и оказался в спальне: туалетный столик с зеркалом, два стула, кровать. На кровати, закутанная с головой в старое черно-зеленое одеяло, свернулась женская фигура. Сушеницкий поставил стул ближе к кровати и сел, как выдохнул.

Из-под одеяла выполз тихий голос:

— Это ты?

Сушеницкий понял, что спрашивают не его, а Жостера.

— Нет. — Помолчал и добавил: — Он погиб.

— Я так и знала. — В ее голосе не было ни удивления, ни страха, только сухое потресканное безразличие.

— Его убил Алкалоид. — Сушеницкий рассчитывал, что это известие возмутит Джидду, подтолкнет к откровенности. Но женщина промолчала. Ей в самом деле все равно?

— Джидда, — позвал Сушеницкий.

Она продолжала молчать.

— Джидда, — настойчивее повторил Сушеницкий, — Джидда. — Он попытался пробиться к ее сознанию и, глядя на запыленные обои, ждал ответа. Наконец, через минуту тишины, она, не снимая одеяла, приглушенно поинтересовалась:

— Ты кто?

— Я? — он удивленно двинул губами. — Я тот, кто пришел сказать тебе, что Жостер не вернется.

— Ты из милиции?

— Нет. Я ищу Алкалоида.

Она вздохнула:

— Ты его не найдешь.

— Почему?

— Его никто не может найти.

— Я найду.

Под одеялом ему опять не поверили, зашевелились и спросили:

— Как погиб Жостер?

— Его сначала оглушили. Кастетом в правый висок. А потом ударили ножом в сердце.

— Он не мучился?

— Не успел.

Джидда отбросила одеяло и села на кровати: худое истощенное лицо, скулы туго обтянуты кожей, нос кажется длинным, а профиль некрасивым. Она поправила тонкими пальцами тонкие немытые волосы, прямые, будто растянутая черная проволока.

— Я ему повторяла, несколько раз повторяла, что так и будет.

— Ты знала?

— Да, знала, — Джидда зло глянула на Сушеницкого. — Знала и говорила. Но он меня не слушал. Он хотел, чтобы я больше не нуждалась… — она запнулась, поискала нужное слово и продолжила после секундного замешательства: —…ни в чем.

— Ты хотела сказать «не нуждалась в наркотиках»?

Глаза Джидды мимолетно скользнули по лицу Сушеницкого, потом куда-то в сторону, вниз. На лице вспыхнула растерянность и тут же пропала, сменилась раздраженностью, гневом, но и они куда-то быстро исчезли. Джидда осунулась, ее плечи опустились, и она сразу постарела на много лет.

— Сегодня ночью я приняла последнюю порцию, — призналась она. — Больше у меня ничего нет. На рассвете начнется ломка. Долго я не выдержу и, наверное, вскрою себе вены. Я уже представляла себе, как это будет.

— Тебя Жостер приучил?

Она не захотела отвечать. Сушеницкий уточнил:

— Алкалоид?

Она опять молчала — долго и отрешенно, словно в спальне осталась одна. Сушеницкий помолчал вместе с ней и осторожно спросил:

— Где мне его найти?

— Алкалоида? — она удивленно подняла глаза, будто впервые слышала это имя.

— Его.

— Этого никто не знает. — Она устало опустила руки, они провисли между колен, и Сушеницкий увидел среди вен мириады красных точек.

— А как ты с ним познакомилась?

— Его привел Жостер. Был хороший вечер. — Какие-то яркие воспоминания мелькнули под ее веками. — Мы пили вино. И танцевали.

— Что он рассказывал о себе?

— О себе — ничего. Он шутил, смеялся и все время со мной танцевал. Я не думала тогда, что он втянет Жостера в это дело.

— Почему Жостер согласился? — Сушеницкий спрашивал и боялся, что она откажется отвечать. Но она ответила:

— Из-за меня. Алкалоид сказал ему, что даст «жидкости» ровно столько, чтобы мне хватило на десять лет. — В ее голосе появилось равнодушие патологоанатома: — Больше я все равно не протяну.

— Да-а, — Сушеницкий невольно огляделся, — если бы старик Душицын видел все это…

— Душицын?! — настоящая злость выплеснулась через край. — Много ты знаешь о Душицыне!

Сушеницкий притих, он понял, что за этим должно что-то последовать. Он решил подождать — и не ошибся. Джидда негромко произнесла:

— Душицын первым дал мне свою «жидкость». Он еще не представлял, как она действует. Он разбавлял ее, перегонял, соединял с другими компонентами и давал пробовать своим знакомым и сотрудникам. Сам он ничего не пил. Он боялся. — Она задумалась, еще раз сверяясь со своими мыслями. — Теперь я знаю, он боялся. Меня он угощал раствором «номер пять». Это оказалось наркотиком. Через два месяца я уже сидела крепко. Через полгода я устроила ему первый скандал. Я заявила тогда, что если он перестанет давать мне «жидкость», я расскажу всем, как он превратил меня в наркоманку. — Она сглотнула и этим движением перескочила несколько месяцев своей жизни. — Он застал меня и Жостера, когда тот делал мне укол. Я сказала старику, что это он виноват. И что он теперь будет приносить мне «жидкость». Я бросала слова прямо ему в лицо. Он стоял бледный и некрасивый.

— Он испугался?

— Испугался, — подтвердила Джидда. — Но я теперь не уверена, чего больше. Или того, что ему грозит скандал. Или того, что его любимое изобретение погубило его любимую женщину.

Смутившись, Сушеницкий кашлянул — подобные расспросы всегда давались ему с трудом, но он продолжил, снизив голос до деликатного шепота:

— Он любил тебя?

— Да.

— А ты любила его?

— Какое твое дело? — Она уставилась в пол, и ее равнодушные слова были порождением ее равнодушных мыслей.

— Действительно, — согласился Сушеницкий, — какое мое дело.

Он поднялся, вытащил из кармана сигареты с травкой и бросил их на кровать к Джидде.

— На! На сутки тут хватит.

Глаза Джидды жадно сверкнули, но она не поверила. Еще раз глянула на Сушеницкого, несмело произнесла, боясь, что счастье, появившись, мгновенно исчезнет:

— Это все мне?

— Тебе.

— А себе не оставляешь? — она смотрела с недоверием, как битая кошка.

— У меня еще найдется, — успокоил ее Сушеницкий и отвернулся, чтобы уйти.

3

Вечер становился невыносимым. Он начал излучать опасность.

Сливаясь с деревом, Алкалоид стоял в саду и видел, как молодой мужчина покинул особняк Душицына. Этот человек встречался сегодня уже в третий раз, и только сейчас Алкалоид вспомнил его: в позапрошлую осень он приходил к ним в лабораторию писать о новых лекарствах. Тогда Алкалоида не познакомили с журналистом, но он на всякий случай запихнул в свою память слово «Сушеницкий». Пять раз попадалась эта фамилия во всевозможных изданиях, а месяц назад ею была подписана большая статья в газете «Криминал». Провожая взглядом Сушеницкого, Алкалоид решил, что три раза за день — это слишком много. Журналист явно идет по тому же пути, что и Алкалоид, и уже не