Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

— Я так и знал, что ты на нее сошлешься.

— А на кого мне еще ссылаться? — возмутился Сушеницкий. — Жостер познакомил Джидду с Алкалоидом. Она с ним ела и пила за одним столом. И танцевала целый вечер.

— Джидда убита. — Он помолчал, давая время переварить услышанное. И лишь потом спросил: — Ты был у нее сегодня?

— Часа два назад.

— Все совпадает, — кивнул Чесноков. — Оставлял ей папиросы с травкой?

— Две штуки. Я забрал их у Паси.

— Отпечатки пальцев на двери Джидды и отпечатки на двери Паси одни и те же.

— А я и не отрицаю, что был и там, и там.

— Одну папиросу Джидда выкурила, — продолжал Чесноков, не слушая своего собеседника. — Потом ей показалось мало. И она вколола себе еще дозу наркотика. Судя по всему, это «пробка».

Чесноков выплюнул окурок, который все-таки обжег ему верхнюю губу.

— Паршивое дело, — сказал он зло: то ли о горячем окурке, то ли об окружающей жизни. — Джидда умерла от большой дозы наркотика. Но на пузырьке с остатками «жидкости» нет ее отпечатков пальцев. Там вообще нет никаких отпечатков. Кто-то в перчатках всадил в нее последний кубик.

Сушеницкий молчал, он понимал, что говорить о чем-либо сейчас глупо: Гоша не поверит ни одному его слову. И даже чистейшая правда будет выглядеть лишь жалкой попыткой оправдания.

— Пока еще ничего не ясно, — продолжал Чесноков. — Но обстоятельства складываются таким образом: ты первым оказываешься у трупа Дедовника и слушаешь, что он говорит перед смертью; ты расспрашиваешь в НИИФито о Паше Тминенко; с Бадьянычем ты отслеживаешь маршрут машины; тебя видят бегущим от фургона, где остаются три трупа; ценные лекарства вместе с тобой исчезают с места убийства; ты последним пребываешь в квартире Паси; Джидда мертва после твоего посещения.

— Ты многое успел, — недовольно буркнул Сушеницкий. — И думаешь, я сделал все это?

— Я пока указал факты.

— И сам не веришь?

— Я не могу понять причины. И кое-где встречается двусмысленность. — Чесноков вздохнул. — Если бы ты не упирался в этого Алкалоида…

— Но он существует.

— Вот я и говорю: если бы. — Чесноков поднялся. — У меня нет прямых доказательств, чтобы арестовать тебя. Но утром ты придешь ко мне. Я буду официально тебя допрашивать. Как свидетеля. И кто знает, чем все закончится. — Чесноков опять вздохнул. — Очень, очень паршивое у тебя положение.

Он отошел, потом оглянулся:

— До завтра.

Сушеницкий не ответил. Он сидел, ничего не понимая.

— И почисть, пожалуйста, куртку. — Чувствовалось, что аккуратному Чеснокову давно хотелось об этом сказать.

— Что? — наконец встрепенулся Сушеницкий.

— Куртку. Весь правый рукав у тебя в чем-то черном.

— Рукав… в черном… — Сушеницкий не мог понять, при чем здесь куртка. Уставился на свой рукав, как на привидение.

— Это ты, наверное, измазался о мусорные баки, — предположил Чесноков. — Там, где убили Жостера.

— Да, — согласился Сушеницкий, — мусорный бак… черный и грязный… — Но он по-прежнему не мог прийти в себя.

Чесноков посмотрел на странное лицо Сушеницкого, пытающегося установить какую-то связь с окружающим миром, пожал плечами и, шаркая подошвами ботинок, двинулся по темной улице.

Глава седьмая

1

Легкий сквознячок не отрывался от пола. Легкий, как порхающее лезвие.

Бадьяныч дежурил на пороге своей квартиры — в старом штопаном пуловере, в джинсах и тапочках. Переминаясь с ноги на ногу, он придерживал бедром дверь и дожидался, пока Сушеницкий поднимется по лестнице.

— К тебе днем Чесноков заходил, — объявил, как только Сушеницкий вступил на площадку. — Не застал. Мы с ним вдвоем чай пили. И беседовали. — Он многозначительно прицокнул языком. — Но я ему ничего не выдал.

— Я с ним тоже только что беседовал. Без чая. — Сушеницкий навалился спиной на собственную дверь, прикрыл глаза и произнес, тяжело отдавая слова: — Он меня окончательно и притопил.

— Кто притопил? Гоша? — Бадьяныч удивленно надул щеки. — Я его с таких знаю…

— Я его тоже с таких знаю. — Сушеницкий открыл глаза и ни за что не цепляющимся взором осмотрел подъезд. — Тут не Гоша, тут другая рука. Или обстоятельства. А я влетел, не оглядываясь, и где-то поворотик пропустил. Может такое быть?

— Вполне.

— Теперь что-то вертится вокруг меня. Вроде понятно было до сих пор, а с Гошей поговорил — и не хватает кусочков. Не вся картина.

— Бывает и похуже, — успокаивающе вставил Бадьяныч.

— Куда уж хуже? Когда через двенадцать часов меня очень даже просто могут арестовать за четыре убийства.

Бадьяныч пораженно глянул на Сушеницкого:

— А ты ничего не перепутал?

— Что-то, наверное, перепутал. Но вот где? Замкнутый круг. — Он покрутил головой, будто этот круг железным обручем охватывал его виски. — По моим расчетам, во всей этой истории должен быть еще один персонаж. Еще один. И мне его называли. И я с ним сталкивался. Но никто его не видел. А те, кто видел, уже ничего не скажут. И так получается, что мои слова подтвердить некому.

— Подтвердим, — заверил Бадьяныч. — Ты только скажи, и мы тебе любое алиби сорганизуем. У меня надежные люди имеются.

— Главного человека нет, Бадьяныч. А вдруг он действительно миф? Выдумка. Совпадение. И тогда мне придется расхлебывать все самому. От начала и до конца. В любом случае утром иду сдаваться Чеснокову. Если меня не арестуют, напишу красивый материал с таинственным и неуловимым Алкалоидом.

— С кем?

— Это слово такое, — отмахнулся Сушеницкий. Долго вертя ключом, отпер свою квартиру и попросил: — Ты меня разбуди завтра в девять.

— Будет сделано, Димыч.

— А раньше не трогай. Я должен отоспаться.

— Понимаем.

Сушеницкий кивнул и, уже засыпая, захлопнул за собой дверь.

2

Он не включил в прихожей свет. Не успел.

Обычно он делал это сразу, автоматически, но сейчас задержался — то ли реакция к вечеру замедлилась, то ли невольно захотелось побыть в тишине и мраке. Всего несколько секунд. А когда потянулся к выключателю, почувствовал совсем близко чужое дыхание, тепло какого-то тела, и нельзя было разобрать в тесных стенах — человек это или зверь.

Нечто черно-серое шорхнуло по прихожей, качнулось, словно огромная ветка в ночи, и бросилось к Сушеницкому. Ощутив, а не увидев, мелькнувшую тень, он невольно защитился фотоаппаратом: поднял его к голове, к правому виску. Раздался хруст, звон, удар пришелся на объектив, он лопнул, но аппарат самортизировал.

Страх откинул Сушеницкого в угол. Он вжал голову в плечи, а руки прижал к груди и, ничего не осознав, испуганно скукожился. Это его спасло во второй раз: что-то бахнуло в стену — там, где должно было находиться