Искатель, 2007 №3 - Александр Викторович Костюнин

Ветер продолжал дуть, словно где-то там, за горизонтом, без устали работал великий вентилятор. Плакучая ива согнулась меж серым небом и серым асфальтом — у нее не было выбора, и она терпела. По-прежнему торговали капустой. Толпа возле трупа рассеялась, но появились три милицейские машины. Сушеницкий подошел к телефону, вставил чип-карту и набрал номер.

— Редакция слушает.

Голос у Руты звонкий и свежий. Можно было подумать, что он принадлежит молоденькой секретарше со светлыми беззаботными глазами. Но Сушеницкий знал, что его обладательница — бывалая пятидесятилетняя дама с морщинистым лицом, желтоватым и высушенным, как сухофрукт.

— Это Сушеницкий.

— Димочка? Ты жив? — Ее удивление, смешанное с радостью, было искренним, и Сушеницкий ей верил. — Мы думали, тебя уже похоронили.

— Пострадал только голос.

— Это я слышу. Как твое ночное дежурство? Результаты есть?

— Нет. Анисов на месте?

Афанасий Анисов, рослый, основательно подернутый жиром мужчина шестидесяти лет, был их хозяином. Три года назад он основал в городе газету «Криминал» и с тех пор, никому ее не доверяя, оставался ее главным редактором.

— Сейчас гляну, Димочка.

Сушеницкий слушал телефонную тишину, с ее хрипами, щелчками и постукиваниями, и наблюдал за милицией. Со своего места он мало что видел. Люди двигались — и со стороны в этом движении не угадывалось никакой системности: о чем-то говорили, наклонялись к трупу, ходили от машины к машине, показывали руками куда-то наверх. Стоял в раздумье Гоша Чесноков.

— Он уже укатил, Димочка.

— Тогда найди мне кого-нибудь с фотоаппаратом. Я сейчас в конце проспекта Кирова. Возле плакучей ивы.

— Знаю, Димочка.

— Тут выпал из окна один клиент. Но, по-моему, его перед этим оглушили кастетом.

— Много вырисовывается?

— Строчек четыреста.

— Неплохо, Димочка.

— Мне понадобятся пять-шесть снимков. И обязательно окно на шестом этаже, восьмое справа.

— Записала, Димочка.

— Милиция уже здесь. Я пробуду еще минут пять, не больше. Фотограф пусть работает самостоятельно.

— Все сделаем. Удачи тебе.

Из-за угла появился Чесноков. Он надвигался медленно, словно айсберг. Задрав голову кверху, обходил дом по дуге. Сушеницкий повесил трубку и направился к нему.

— Изучаешь архитектуру, Гоша?

Чеснокову было тридцать шесть, он имел звание капитана, а к нему — плотную фигуру, полное лицо, усы с рыжим отливом и начинающую лысеть голову.

— А-а-а, — протянул лениво, — пресса уже здесь.

— Пресса еще здесь.

Чесноков разгладил усы. Не спросил, а сказал, как что-то само собой разумеющееся:

— Ты что-то видел.

— Конечно. Он сидел на корточках на подоконнике шестого этажа. Спиной к улице.

— Его толкнули?

— Он сам упал. Издалека могло показаться, что он пьяный. Или накачанный наркотиком.

— Это мы проверим. Когда это случилось?

— Двадцать минут назад. Ты видел кровоподтек на правом виске?

Сушеницкому показалось, что в глазах Чеснокова мелькнула заинтересованность, но капитан снова задрал голову, изучая верхние этажи, и безразлично спросил:

— И что?

— Его отключили, а потом выставили в окно.

— Удар можно получить и накануне.

— Так он же свежий…

Чесноков перевел взгляд на Сушеницкого, уточнил:

— Какое, говоришь, окно?

— Шестой этаж, восьмое справа. С той стороны.

— Мы все проверим, Дима. Ты что еще заметил?

— Ничего.

О последнем слове умирающего Сушеницкий решил не упоминать. Как и о своем визите к Пасе. Он подумал, что, в конце концов, у Гоши своя работа, а у него — своя.

Чесноков вынул носовой платок и тщательно очистил нос. Сразу стало заметно, что и он тоже простужен. Произнес, гнусавя:

— Ты о чем-то молчишь.

— Ни о чем. Ты уже выяснил, кто он такой?

— Выясняем.

— Тогда я напишу, что капитан Гоша Чесноков происшествие комментировать отказался.

— Пиши, — щедро разрешил Чесноков и медленно двинулся к своей опергруппе.

Сушеницкий пошел в обратную сторону. Через два квартала он сядет на троллейбус маршрута «А» — на тот самый троллейбус, который довезет его до театра русской драмы имени Максима Горького.

Глава вторая

1

Крушинина блистала. Блистала даже в собственной гримуборной.

В комнате были только она, Сушеницкий и три ее отражения в тройном зеркале на гримерном столике. Но Крушинина не могла не играть: руки ее постоянно двигались, лицо беспрестанно менялось, а глаза заблестели, лишь только в гримуборной появился Сушеницкий — хоть какой никакой, а зритель.

Она капризно надула губки. И пусть ей было шестьдесят два, сделала это безупречно. Сушеницкий сразу увидел перед собой звезду, измученную вниманием.

— Сегодня интервью не будет.

— А я не за этим.

Голые лампы вокруг зеркала светили нахально ярко, и в их белизне тенью промелькнуло удивление актрисы.

— А за чем? Вы же из газеты.

Сушеницкий развел руками, пытаясь сыграть растерянность, но у него это получилось неважно. Крушинина склонила голову набок, словно девочка из второго класса:

— Я вас помню. Что у вас с голосом?

— Профессиональное.

— А я думала, журналисты говорят мало. Вы писали обо мне в прошлом году. Ваша фамилия Сушеницкий?

— Смят и разбит, — признался Сушеницкий. — При такой обильной прессе о вас, вы еще помните отдельно взятого бумагомараку.

— У меня память актрисы. Хорошая память актрисы, которая видела многое и помнит многое.

Крушинина добавила в свои глаза печали и тумана прожитых лет, и Сушеницкий напомнил:

— Поэтому я и здесь. Я хочу припасть к вашим знаниям.

— Нет, нет и нет, — она растерянно махнула рукой, она снова была избалованной звездой. — Я сказала: никаких интервью.

— Мне не нужно никаких интервью, — повторил Сушеницкий. — Я теперь не пишу статьи. Я работаю над романом.

— Над романом? — Ее глаза блеснули, и Сушеницкий не смог определить подлинность этого блеска. — Боже, как это романтично. Но при чем тут я?

Сушеницкий неуверенно улыбнулся — так улыбаются неизвестные авторы, — кашлянул и рассказал то, что выдумал по дороге в театр:

— Один из главных героев моего романа — актер. Бывший актер. Я бы даже сказал, это ключевая фигура для всего сюжета. Но я мало знаком с актерской средой. И я пришел к вам. Кто лучше вас знает актеров?

— Вы пришли ко мне, как Мефистофель, в поисках актерских судеб, — Крушинина понимающе усмехнулась. — Ну что ж, садитесь, молодой человек. Вы попали по адресу.

Сушеницкий взял в руки стул с потертой обивкой и поставил его поближе к свету. Крушинина сидела, укутав плечи в белый пуховый платок. Она уже была пожилой примой, много знающей и много повидавшей, в ее глазах колыхалась снисходительность к молодости.

— Каков же сюжет вашего романа, господин журналист?

Сушеницкий, задумавшись, посмотрел в зеркало и отразился там троекратно. Крушинина терпеливо ждала — ей некуда было торопиться.

— В моем романе несколько линий. Каждая посвящена одному герою. И для одной