Любовь и ярость - Мартин Сутер

яростный удар грома заставил их вздрогнуть. Раньше они бы сыграли в испуг и прижались друг к другу. Теперь нет. Теперь Камилла лишь спросила:

– И как её зовут?

– Бетти.

– Стриптизёрша какая-нибудь?

– Ей шестьдесят пять.

Камилла засмеялась. Он повернулся к ней и посмотрел на неё серьёзно:

– Правда. Вдова, она получила сегодня фатальный диагноз, и ей нужно было с кем-нибудь напиться.

Камилла молчала.

– Как и мне, – добавил он.

Она погладила его по щеке и примирительно поцеловала в губы.

Он обнял её обеими руками и ответил на её поцелуй ещё жарче. Может быть, она передумала, может, решила по-другому. Может…

Она мягко отстранила его:

– Я не про это. Расскажи.

Он доложил:

– Её мужа нещадно эксплуатировал его деловой партнёр и в итоге угробил. Теперь она ищет кого-нибудь, кто этого партнёра прикончит, пока она ещё жива. За миллион.

Камилла села в кровати, мотая головой:

– Я сейчас принесу тебе «Алка-Зельтцер», ты заснёшь, и твой хмель пройдёт.

5

Лиз, как всегда, опоздала. Камилле пришлось с боями сохранять для неё свободный стул в хорошем месте у окна и близко к стойке, и свой овощной сок она уже почти допила, хотя растягивала на подольше. А если пойти за новым, то потеряешь места.

Вегетарианский ресторан самообслуживания находился вблизи множества офисов и магазинов и в обеденное время был перегружен. Камилла часто здесь обедала: близко от работы, недорого и разнообразно.

Наконец-то Лиз вошла в дверь, вытянула шею, обнаружила Камиллу, засмеялась, помахала издали и стала пробиваться к её столу.

Лиз была лучшей подругой Камиллы. Они водили знакомство ещё со школы, и хотя Лиз окончила школу на два года раньше, они не теряли друг друга из виду. Лиз стала изучать юриспруденцию, потому что её отец внушил ей: если не знаешь, какую профессию выбрать, изучай юриспруденцию. Тогда станешь кем хочешь.

Через два года она бросила учёбу и занималась то одним, то другим, чем придётся.

Камилла же после школы стала изучать экономику, которую тоже через два года повесила на гвоздь и стала работать, чтобы накопить денег на полугодовое странствие по Азии вместе с Лиз.

– Извини, пробки. – Лиз поцеловала Камиллу и села рядом.

– С каких это пор ты водишь машину?

– Не я. Он.

– Кто?

– Серж.

– Мне полагается его знать?

– Нет. Мне бы тоже лучше не знать. Кто идёт в буфет первой?

– Ты. Иначе я опять расстроюсь, что взяла не то же, что ты.

Она смотрела вслед подруге и снова любовалась уверенностью, с которой та загружала свой поднос. Она не протискивалась вперёд, но другие просто автоматически её пропускали. При том что Лиз не отличалась импозантностью. Она была скорее изящного сложения, небольшого роста и носила почти классические, простого покроя костюмы. Если бы не её дикая грива, она могла бы сойти за даму. Если такое вообще бывает: хитренькая дама.

Она вернулась с порцией карри из овощей, жаренными на шпажках кусочками темпе и муссом из манго. И сказала:

– Я не начну есть без тебя.

Камилла вернулась с тем же набором и села на табурет рядом. Лиз с улыбкой покачала головой, и они пожелали друг другу приятного аппетита.

– Я это сделала. Вчера.

Лиз поперхнулась:

– Правда? И как он это воспринял?

– Не поверил.

– Так я и думала. А при каких обстоятельствах?

– После секса.

Лиз засмеялась:

– Тогда я понимаю его неверие.

Камилле было не до смеха:

– Я больше не хочу, не хочу с ним спать. Я просто больше не хочу с ним жить.

– Не так-то это просто.

Камилла вздохнула:

– Я знаю.

– Надо ли мне напоминать тебе о другом решении?

– Нет. Для меня это не решение, ты же знаешь.

Лиз пожала плечами:

– Тогда желаю тебе успеха в поиске того, кто обеспечит тебе ту жизнь, какую ты себе представляешь. И кто будет соответствовать и другим твоим требованиям к мужчине. Интересный, остроумный, интеллигентный, сексуальный, что там ещё?

– Холостой.

Они обе рассмеялись.

– Нет, серьёзно, – продолжала Камилла, – через десять лет мне будет сорок один. Знаешь, какие короткие эти десять лет? Мне вот только что было двадцать. У меня остаётся не так много времени на то, чтобы изменить свою жизнь. Если я не сделаю это сейчас, я это не сделаю уже никогда.

– Ты могла бы включиться в мой бизнес, имела бы работу, которая доставляла бы тебе удовольствие, а если повезёт, то и доход, с которым ты могла бы и дальше спонсировать Ноя. Говорю тебе это в последний раз. И закончим на этом.

– Спасибо.

– Я знаю, что ты думаешь. Но на сей раз получится. Концепция хорошая, и бизнес-план тоже. Иначе банк не выдал бы мне кредит.

– Да я и не думаю, что твоё агентство молодёжной моды не будет иметь успех, но ты же сама говорила: если повезёт. Я и сама довольно долго полагалась на везение, теперь же я хочу действовать наверняка.

– Назови мне хоть что-нибудь в жизни, для чего не требуется везение.

– Смерть.

Лиз обняла Камиллу за плечи и привлекла к себе:

– Ах, дорогая, вот поэтому я и хочу тебя к себе в компаньоны: за твою находчивость.

Камилла улыбнулась и, закрыв глаза, на миг приникла к ней головой.

– А Ной? Как у него дела?

– Вчера он явился пьяный. Кутил в «Синем тюльпане».

– И много выпил?

– Много. С одной дамой шестидесяти пяти лет.

– Ах, да что ты!

– Вдова. Она как раз шла от врача, получив очень плохой диагноз. Теперь она хочет – перед тем как умрёт – расквитаться с тем человеком, который виноват в смерти её мужа.

– Похоже, у Ноя был весёлый вечер.

– Ещё бы!

Они продолжали есть свой ланч и обе старались больше не говорить ни о расставании Камиллы с Ноем, ни об агентстве моды Лиз, чтобы не перебивать друг другу аппетит.

Потом они отнесли свои подносы к сдаче грязной посуды и вернулись к своей работе.

Только Лиз – с удовольствием.

6

Настоящее имя Бернарда Химмеля[2] вообще-то было Фриц Райтер. Но он взял себе творческий псевдоним ещё в художественной школе и был убеждён, что частью своего успеха обязан именно этому.

– В том, что твой прорыв пока не состоялся, виновато не имя, – сказал он однажды Ною. – Если бы меня звали Ной Бах, мне бы не пришлось брать себе псевдоним.

Бернард был старше Ноя на двенадцать лет, но оставался ему лучшим другом и служил для него образцом. Он был куда удачливее, и не только потому, что дольше занимался живописью. Прорвался он в свои двадцать пять лет,