Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

А потом человек повернулся к офицерам лицом, и они еще сильнее вжались носами в землю.

Это был Степанов.

— Не оставит нас в покое, — зашептал Романовский. — Колдун чертов.

— Не поминайте дьявола, — зашипел на него капеллан.

— Отомстить пришел, — продолжал полковник, не обращая внимания на капеллана. — Сейчас наведет порчу, и все — здоровье псу под хвост. Или бомбу бросит. И все — погиб при исполнении.

— Тихо, тихо, — снова зашипел отец Федор. — Может быть, не заметит?

Но Степанов уже заметил. Он присел на упавшее дерево, за которым скрывались испуганные офицеры, и спросил:

— Что это вы, господа, так неудобно устроились?

Засмущавшиеся офицеры вышли из своего укрытия, а Романовский спросил:

— Что это на вас наряд туземный?

— А я и есть туземец. Тихий Лис меня когда-то звали.

Все замолчали.

Молчание нарушил Романовский. Тихо и нерешительно он произнес:

— Все это кажется дурно написанной пьесой, в которой я должен играть… По-моему это действительно выглядит так. Вам не кажется, господа?

Степанов рассмеялся и сказал:

— Простите, господа, за этот маскарад. Каюсь, похулиганил немного. Не смог удержаться.

Все промолчали. Тогда снова заговорил Степанов:

— Пьеса, говорите. Давайте сыграем. Начнем со зрителей. Один из них перед вами. Прапорщик Чухлов, ваш выход!

Никто не появился.

— Господин, штабс-капитан, пригласите его.

Валид-Хан поднялся, исчез в темноте и через несколько минут появился, ведя за пояс прапорщика Чухлова. Тот был несколько бледен, с гадливой улыбкой на лице; под носом, переливаясь всеми цветами радуги, висела большущая капля, руки прапорщик держал за спиной.

— Чудесный вечер, не правда ли, господа? — игриво начал он, но почему-то осекся и замолчал. Вероятно, его остановило выражение лица Романовского, неприятно пораженного присутствием здесь своего любимца.

«Все видел, — молнией пронеслось в голове командира экипажа. — Вложит…» И, не в силах сдержаться, Романовский завопил:

— Как стоишь, сучья лапа! Руки по швам!

Чухлов от неожиданности вздрогнул, принял строевую стойку; из его перемазанных чернилами рук выпал листок бумаги и ручка.

— Зачитайте, штабс-капитан, — попросил Степанов.

Валид-Хан двумя пальцами осторожно взял бумагу и прочитал:

— Начальнику контрразведки флота. Рапорт. Настоящим довожу, что командир флотского экипажа тайно в лесу в ночное время встретился… сентября 19.. года с прапорщиком Степановым, накануне подвергнутым расстрелянию. Говорили о театрах, клоунах и свержении власти. А еще были преподобный отец Федор, штабс-капитан Валид-Хан (иноверец, давно подозреваю в измене). А еще полковой командир был в холщовых штанах и не нашего покроя шапке (подозреваю в связях с пугачевцами). А еще был расстрелянный Степанов. Подозреваю всех в связях с иноверцами и инородцами. Молю Господа за здоровье Государя нашего. Всегда подозреваю, зачеркнуто, всегда готов услужить. Прапорщик Чухлов. Ниже приписка: Веду дальнейшее наблюдение.

Все время, пока штабс-капитан читал это произведение, прапорщик стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, в наиболее удачных местах он улыбался и смахивал с носа каплю, но она снова упрямо вырастала до невероятных размеров.

— За государя жизнь положу, — застенчиво пояснил он. — А за здоровье ваше, господин полковник, молю Господа ежечасно.

— Вон! — закричал, багровея, полковник, и Чухлов побежал, неловко по-козлиному выбрасывая ноги, нащупывая в кармане ручку и чистый лист бумаги.

«Напишу новый, еще больше, — думал он на бегу. — Иноверцы…» В голове его рождались новые сильные концепции, и Чухлов торопился выплеснуть всю их сложность и полноту на все переносящую бумагу.

Они молчали, глядя в темноту, слыша треск ломаемых сучьев, пока молчание не нарушил Степанов:

— Вот такая пьесочка, вот такие идеалы. А вот новый образ — штабс-капитан Граве. Прошу…

Перед присутствующими предстал штабс-капитан Граве. Он был пьян, из-под распахнутого кителя виднелась волосатая грудь, которую штабс-капитан время от времени жестоко расчесывал неухоженными ногтями.

— Не, ангел ты мой, — заговорил он хриплым голосом, обращаясь к Степанову, на котором почему-то появился голубой жандармский мундир, — не было насилия, девчонка сама пришла. «Хочу», — говорит. А триппером это уже она меня наделила. Да и грудь у нее так себе, сам видел, тьфу, а не грудь. Ты это дело давай того, закрывай. Денег я ей дал.

Степанов призвал штабс-капитана к порядку и нудным козлиным голосом, путаясь в терминах «вышеупомянутый» и «нижеуказанный», пояснил, что допрос проводится с целью выяснения истины во имя безопасности, чьей безопасности он не сказал. Граве присмирел.

— Отвечать только на вопросы, — приказал Степанов.

Граве хотел возразить, но неожиданно для себя встал, прокашлялся и снова сел.

— Политические взгляды? — продолжил допрос Степанов.

— Приказ начальника — закон для подчиненного. А за государя жизнь положу.

— Каким образом?

Здесь Граве замешкался, стал что-то судорожно соображать, закатывая глаза к небу, проводя языком по пересохшим губам, но так ничего и не надумал, а только повторил, что в случае необходимости непременно за государя жизнь положит.

— Перечисли психические качества личностей твоих нынешних нижних чинов.

— Скоты.

— Что, простите?

— Скоты, вот и все их качества.

— Воспитывать, развивать, сеять разумное, доброе, вечное будешь?

Граве поднял над головой свой здоровенный кулак и, страшно ругаясь, сообщил присутствующим, что это, по его мнению, главный инструмент в воспитательном процессе. Степанов мельком взглянул на кулак и снова уткнулся в свой опросный лист:

— Законы воспитания и обучения славных русских воинов знаешь?

Граве не знал. Не знал он, как выяснилось из дальнейших жандармских вопросов, еще многого. Не знал песен, не знал Толстого и Чайковского, не знал, как надо воевать, зачем живет, зачем в молодости женился. И многого другого. Зато и знал он многое. Знал, сколько жалованья с выслугами будет получать через пять лет, где ночью достать бутылку водки, как зажарить мясо на костре и как написать рапорт на отпуск.

Степанов взмахнул рукой, Граве исчез.

— Ну и что? — вдруг дерзко спросил Романовский. — Се человек — поганый, вонючий, живучий. Каков уж-есть. На таком уж этапе эволюции находится. Сам творит свое счастье.

— А как насчет личной ответственности за происходящее? — прервал его Степанов. — Слишком глобально? Продолжим. Пошли следующие персонажи.

И пошли персонажи. Промелькнули фон Лер с Давыдовым, Кудреватое; прошел целый строй кондукторов во главе с Мысковым; промелькнул Поконин и прочее и прочее. Но это уже было скучно, ничего нового Романовский и отец Федор для себя не открыли. Наконец Степанов прекратил этот хэпеннинг и присел.

— Ну и что? — снова дерзко спросил Романовский. — Вы что думаете, я этого не вижу и не знаю? Вы что, как Гапон, глаза мне открыть пытаетесь? Глупость какая! Да я побольше вашего знаю: кто ворует, кто берет, кто мне отстегивает и сколько. Знаю, кто нижних чинов истязает и в отношении местного населения бесчинствует. Знаю, кто доносы на меня строчит — не проживет