Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

и перечитываешь эти надписи, но своего оставить не хочешь — зачем? снова темпераментный шепот за дверью: «Офицер, а офицер, махнем шинелями?»; много лет назад ты самым страшным наказанием считал изгнание с родной земли и необходимость всю жизнь прожить в одном городе; ты неспешно осматриваешься, производя реестр своего последнего прибежища в этой жизни; две скамьи, стол, на столе потертая, захватанная Библия, половина листов вырвано, на скамье шинель; все? нет, еще полотенце, серое от грязи; ты снова и снова вспоминаешь все унижения и оскорбления, пытаясь вызвать в себе ненависть и злобу, но ничего не получается — только бессилие и растерянность; выпить еще самогоночки; за дверью кто-то наяривает на гармошке и пьяным голосом орет: «Раскинулось море широко»; идиотская плебейская песня, рифмованное сообщение; заткнись, дурак; черт, не умолкает, он что, все куплеты знает? слава богу, умолк; жизнь состоит из последовательности изо дня в день повторяемых действий; закуриваешь папиросу и с наслаждением затягиваешься; твое время сейчас никто не считает; ты остался в блаженном забвении: а завтра? приговоренный, застегните верхнюю пуговицу и поправьте головной убор; одну минуту, господин палач; позади остаются утехи, не спетые любовные песни, не созданное философское учение и не рожденные дети; начнем писать жалобу и прошение: слова идут тяжело, мысли путаются; ну вот, теперь невидимый певец завел «Варяга»; еще самогоночки, потом опять сигаретку: вообще-то пить и курить вредно, надо бы бросить; после стаканчика становишься вдруг оптимистом, как человек, который полагает, что вся жизнь у него еще впереди; пахнет сивухой и хлоркой; не забыть забрать у Чухлова долг, Мысков может и подождать; ты вспоминаешь, что случится завтра и усмехаешься: Мыскову будет обидно, Чухлову и здесь повезло; что там в бутылке: есть еще? старый раб берет тебя за руку и ведет в комнату к небольшой металлической коробке; в коробке две голодные крысы, пойманные несколько дней назад; дно коробки устлано крысиным пометом, крысы щерятся и бросаются друг на друга, безобразный визг и удары двух омерзительных тел о стенки коробки; ты инстинктивно отводишь взгляд, не в силах вынести ужаса и отвращения, но раб твердо кладет тебе руку на затылок и заставляет смотреть, как, наконец, одна крыса поедает другую; побеждает сильнейший; слабому жить незачем; будь сильным, малыш; папа, а девочек можно бить? нужно, сынок; грубые ласки рабынь, жесткие ложа; еще сигарету; закрыть глаза и проснуться в Ливерпуле; шум большой судоверфи, сумбур множества языков; твои руки черны и сбиты до ссадин тяжелой физической работой, после работы ты идешь в паршивый кабак и напиваешься до бесчувствия, ссоришься из-за проститутки с русским матросом с английского парохода, бьешь его ножом в живот и попадаешь в ливерпульскую тюрьму; жизнь идет по кругу; открываешь глаза и оказываешься в тюрьме русской; в коридоре гул голосов, идет проверка; ты читаешь вслух по памяти непревзойденный сонет: кифара и арфа, сладкая музыка; открывается дверь, тебе забрасывают матрас, подушку и одеяло; «Осужденный на месте?» — «Так точно, ваш благородь!»; да пошли вы все! еще стаканчик; первая и самая сильная любовь; безумно красивая барышня по имени Виолетта: фи, говорят твои товарищи юнкера, жидовка; сногсшибательное юнкерское лето, тебя ждет в Бухаре мать, а ты фланируешь по Петербурге с Виолеттой; Хан, голубчик, говорит тебе твой друг, старый еврей Яша Бергер, темный делец и художник, у вас будут очень красивые дети, от поцелуев детей не бывает, думаешь ты, но не расстраиваешься, у вас все впереди; Валид-Хан, в нашем полку не принято представлять жидовку; где-то я ошибся: можно было жить красиво, сколько возможностей упущено из-за лени, из-за дурацкой добропорядочности; что-то сердцебиение никак не затихает; все еще можно изменить, начать сначала; и вдруг с особой ясностью понимаешь, что ничего не изменить; можно, можно, завтра мой дух примет другую телесную оболочку и начнется новое бытие; да пошел ты со своими сказками об атмане и брахмане; бежать, я начну новую жизнь — чистую, возвышенную; что же я наделал?! тоже мне исусик; козел вонючий! часовой, а позови ко мне капеллана; дам ему по башке, сниму рясу и бежать; эй, осужденный, капеллан велел сказать, что если ты хочешь ему по ряшке настучать, дык ты не надейся; часовой пусти в уборную; в камере параша, туда и ходи; ты ищешь утешения в том, что напеваешь «Strawberry Fields Forever», но утешение, конечно, слабое; ты ложишься на скамью и покрываешь себя самыми немыслимыми и непристойными ругательствами; ты доходишь до крайней степени отчаяния; и вдруг открывается дверь, а на пороге Степанов; он держит в руках твои штабс-капитанские погоны; я слышу ваши мысли, штабс-капитан; идите и живите себе с богом; ты хватаешь погоны и ходу, милые, ходу из этой тюрьмы; ты бежишь по темной дороге к дому; бежишь со всех ног, где-то потеряв фуражку, подальше, подальше от гиблого места; тайфун ревет и завывает, ломает верхушки деревьев и рвет провода; ты мокрый с ног до головы, ливень хлещет; ничего, ничего, это мелочь; я начну все сначала; домой, домой; сзади слышен шум самод-вижущего экипажа, чудесного новомодного изделия нижегородского автомобильного завода; там в теплой кабине сидит начальник гарнизона; может, подвезет? господин штабс-капитан, застегните пуговицу и наденьте головной убор; автомобиль уезжает; ты снова один на темной дороге; бежать, бежать, бежать…

«Бежать, бежать, бежать», — думает капитан-лейтенант русского флота Андрей Попов и бежит, бежит, бежит. «Уйду от Лисы», — проносится у него в голове.

Не ушел.

Его догнали, несколько раз хорошенько приложились, посадили в машину.

Попова привезли к какому-то сооружению Владивостокской крепости. Присмотревшись, Андрюша узнал: Спортивная гавань, значит, они на батарее Безымянной. Он был когда-то и здесь, вспомнил ее устройство — бетонный массив на 9 орудийных барбетов и два отдельных блока, две 57-мм пушки Норденфельда, дальномерный павильон, один блок для скорострелок. Центр города — идеальное место для музея.

На входе в батарею висела вывеска «ТОО Эксплуатационная контора Владивостокской крепости». «Ну вот, и у этих легальный бизнес, — подумалось Андрюше. — Пропала батарея. Все украдут, пушки распилят, продадут…»

А потом его вели в глубь батареи в хорошо отремонтированный кабинет. Там били, выспрашивали про тетрадь, снова били, пока, наконец, они не послушались его и не включили радио. И когда они услышали про то, что «…офицер Тихоокеанского флота Попов передал в дар краевому музею ценные документы, проливающие свет на судьбу золота чурчженей», они просто утратили те немногие остатки человеческого, что наверняка в них когда-то были, набросились на Попова и стали его избивать.

— Люди! — кричал им Андрюша, корчась