Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

Потом заговорил председатель трибунала. Он сказал, что он для того здесь находится, чтобы обеспечить беспристрастное разбирательство дела, ибо желает рассмотреть его с полной объективностью. Обещал вынести справедливый приговор, руководясь духом правосудия.

— Свидетели? Допросы?

— Не было ничего этого. Единственно, кого допрашивали, — это меня. Председатель задавал вопросы спокойно и, как мне показалось, с оттенком сердечности.

Мой адвокат сказал, что все идет превосходно, старик сегодня спокойный. Потом прокурор сказал речь. Он простирал руки к председателю трибунала и громил мою виновность, не признавая смягчающих обстоятельств. Адвокат воздевал руки к небу и, признавая меня виновным, напирал на смягчающие обстоятельства.

Я чувствовал, что дело поворачивается плохо для меня. Кое-что меня смутно тревожило. И, несмотря на то, что я мог повредить себе, я пытался вмешаться, тогда прокурор кричал мне: «Молчать!» Все шло без моего участия.

Потом прокурор, указывая на меня пальцем, сказал, что попытался заглянуть в мою душу, но не нашел ее. Он говорил, что у меня в действительности нет души и ничто человеческое, никакие принципы морали, живущие в сердцах людей, мне недоступны. Он заявил, что я порвал всякую связь с человеческим обществом, попрал основные его принципы и не могу взывать о сострадании, ибо мне неведомы самые элементарные человеческие чувства.

Тут вмешался председатель трибунала и истошно завопил: «Хватит! Хватит нести всякую чушь! Ближе к делу!».

Прокурор смешался и зачитал обвинительное заключение следствия в качестве завершения своей речи.

А потом мой адвокат Румянко вместо заключительной речи сказал:

— Я прошу суд отметить, что я защищаю изменника из соображений безопасности Родины.

— Суд понимает ваши намерения, — сказал председатель трибунала.

Председатель объявил, что для вынесения приговора трибунал должен посовещаться, он и заседатель пошли в гальюн.

Мой адвокат сообщил, что все идет хорошо, и я отделаюсь несколькими годами тюрьмы или каторги. Я спросил, есть ли возможность кассации в случае неблагоприятного приговора. Он ответил, что нет… Его тактика, оказывается, состояла в том, чтобы не сердить трибунал. Он объяснил мне, что в таких процессах, как мой, нельзя рассчитывать на кассацию приговора из-за каких-нибудь нарушений формальностей.

«Во всяком случае, — сказал мне адвокат, — можно просить о помиловании. Однако я уверен, что исход будет благоприятным. Если бы я еще знал, в чем вас обвиняют…»

Через несколько минут вернулись председатель с заседателем и зачитали приговор, тот, что вы читали — про волков позорных и козлов поганых. Вот и все.

В это время где-то над Сахалином появился свирепый тайфун с нежным женским именем Диана. Безразличный к языкам, религиям и границам 1906 года, он сорвал крыши с домов русских, китайских, корейских, разметал стога, раскрошил колосья и через моря помчался к другому острову, на котором двое русских офицеров в старой тюрьме вели болтовню о жизни и смерти. Один из офицеров потягивал из бутылки скверно очищенный самогон, беспокоился за жизнь другого, говорил о том, что никто не может безнаказанно лишать человека жизни, о том, что необходимо разорвать инерцию мышления и порочную цепь, ведущую к гибели: доносы, прапорщик безопасности, подшивающий доносы в папочку, адвокат, занятый убиением свиньи, заседатель, с упоением читающий полицейские романы. За всеми этими людьми виделось логическое завершение цепи в виде тупого крестьянина в военной одежде и с оружием в руках, прицеливающегося в Степанова и нажимающего на курок. Почему-то эти офицеры боялись доброго русского крестьянина, слабого и нестрашного из-за постоянного недоедания сильнее, чем мощного тайфуна.

Тайфун Диана опрокинул пару десятков рыбацких суденышек, перевернул корабль побольше — шхуну «Крейсерок», оборвал якорь-цепи и снасти нескольким крейсерам и приблизился к острову, на котором двоим офицерам, перебравшим все возможности спасения, оставалось надеяться только на чудо.

И в ту минуту, когда на перевернутых кораблях, ставших похожими на рыболовные поплавки, плакали и молились обреченные люди, а женщины разных рас и национальностей выбегали из своих жилищ, успев схватить только испуганных и ничего не понимающих детей, дверь камеры отворилась и появилась личность странная, спитая, очень неопрятная, в старой-престарой рясе, зато подпоясанная отличным флотским шнуром, в клетчатых брюках, выглядывающих из-под короткой рясы и в лет пятнадцать-двадцать нечищеных сапогах. Довершали впечатление бесформенности и неопрятности жирное брюхо, свисающее над шнуром, и черная борода с застрявшими в ней крошками хлеба и квашеной капустой. Вместе с тем вошедший служитель культа имел выпуклый и высокий лоб, а глаза его были умны, как у породистого пса. В руках он держал объемистый потертый саквояж. Он откланялся и голосом не очень громким, но густым и сочным произнес:

— Мир пребывающим в узилище.

Валид-Хан от неожиданности отхлебнул из бутылки слишком много, так, что закашлялся. Вошедший постучал его крепким кулаком по спине и протянул ему морковку уже очищенную и пахнущую свежей родниковой водой. Валид-Хан морковку взял и поблагодарил:

— Спасибо, дервиш. Тебя за что повязали?

— Я не дервиш, — откликнулся служитель религии, — я тюремный капеллан.

Он сел на скамью, сел хорошо, по-хозяйски, крепко; достал из саквояжа помидоры, огурцы, морковку, еще какую-то снедь и положил их на стол, на котором предварительно постелил «Биржевые ведомости». Затем, глядя куда-то поверх штабс-капитана, покопался в саквояже, извлек оттуда бутылку водки и два граненых стаканчика. Поставив их на стол, он ласково посмотрел на Валид-Хана:

— Тебя, что ли, завтра стрелять будут, сын мой?

— Я не твой сын, — злобно и дерзко ответил штабс-капитан.

— Смири, смири, гордыню. По близости к Богу я старше тебя и поводырь твой, — спокойно заговорил капеллан.

— У меня свой бог, — так же злобно парировал его доводы штабс-капитан.

— Иноверец? Вроде православного завтра шлепнуть должны. Так мне сказали. Ну да хрен с ним. Исповедоваться будешь? Надо к смерти как следует подготовиться, не на один день едешь.

— Давай поболтаем, — вдруг согласился Валид-Хан.

— Вот и славно, вот и славно… — обрадовался капеллан. Он разлил водку по стаканчикам, один протянул штабс-капитану, другой взял сам, — Ну, давай за знакомство. Тебя как зовут?

— Заки.

— А по-нашему как?

Валид-Хан поковырялся в памяти, в именах мусульманских и византийских.

— Александр.

— Вот и славно, вот и славно… А меня Николай.

Выпили, закусили.

— Ну, Саша, — начал капеллан, — перед уходом в другой мир надо хорошенько исповедаться…

— Какой еще другой мир?

Отец Николай довольно примитивно, хотя и красочно, начал пугать Валид-Хана кругами ада и живописать прелести рая. При этом он видимо все-таки что-то передергивал в теософских постулатах, потому что по его словам выходило так, что если Валид-Хан покается в этой вонючей камере именно ему, отцу Николаю, и сознается во всех грехах,