Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

— Алло!

— Здравствуйте, Валентин Михайлович! Попов беспокоит. Давно вам не звонил, проверка штаба флота в части была.

— Здравствуй, Андрюша! Очень хорошо, что позвонил. Повесть дописал? Название придумал?

— Не совсем, но почти.

— Давай быстрее, напрягись. Издатель долго ждать не будет… Конечно, есть в повести недоработки. Почему капелланы в каждой роте? Почему дадаизм в 1908 году? Почему штабс-капитан «Strawberry Fields Forever» поет?

— Валентин Михайлович, не могу же я просто дневник переписать. Про нас тоже сказать хочется.

— Глупость. Исправить. Андрюша!

— Что, Валентин Михайлович?

— Ты вообще спишь когда-нибудь? Как ты все успеваешь?

— Сплю, только мало.

— Береги себя, а то сдохнешь. Сил на все не хватит.

Действительно, думает Попов, так и сдохнешь: с гитарой в руках, надрываясь перед кабацкой публикой; или на голой женской груди после бурной ночи; или ночью за пишущей машинкой; или на дурацком ночном дежурстве, или бандиты убьют. Но так, по крайней мере, не скучно. Попов вздыхает и бежит жить дальше. Он торопится встретить сегодняшнюю дневную красавицу.

Она выходит в своей развевающейся юбке; удивляется и улыбается, когда видит тебя; ты все еще здесь, Андрюша?; я буду ждать тебя всю жизнь; вы снова едете вместе в ее автомобиле; вы разговариваете о жизни и о любви, о мужчинах и женщинах, о вечности и космосе, об искусстве и об известных людях, о собаках и кошках, и снова о любви, о военной службе и о деньгах, о московских театрах и питерских концертах, о вине, коньяке и водке, о маминой пицце, о родителях, машинах и снова о любви; у «Зеленой лампы» ты выбегаешь первым и бросаешься наверх; за тобой, Андрюша, должок, говорит тебе хозяин бара Сергей Фомин; последний раз! последний раз верю; ты несешься вниз, она, к твоей радости, не сбежала; ты садишься рядом и целуешь ее в шею, она улыбается; в баре коньяк и актеры, фрукты и бандиты, деловые и сигареты; тепло и уютно; она улыбается, ты гладишь ее колени; ты такой интересный, ты совсем не похож на военного; хоть и говорят, что старший офицер — это не звание, а диагноз, а профессия офицера — это не профессия, а образ жизни, для меня военная служба — это просто маленький кусочек хлеба, который с каждым днем становится все скуднее; настоящая жизнь — в любви и творчестве; ты вскакиваешь на стол с криком «снимите шляпы, перед вами поэт!»; тебя вежливо выводят, а она не сердится; через служебный вход в театр на второй акт; после спектакля в «Челюсти»; Андрюша, привет, поиграешь немного? ты ведешь ее за кулисы, показываешь ей парик и усы, она смеется; ты поешь свои песни и представляешь себя на сцене, ну хотя бы в «Горбушке»; коньяк и поцелуи; у нее прелестная грудь и твердая гладкая попка; остров где-то далеко, а жена еще дальше, никакого комплекса вины; я живу на Первой Речке; мы должны закончить вечер вместе, я возьму еще коньяку; хватит коньяку, мы будем пить чай; грязный подъезд и ухоженная квартира; видеомагнитофон и широчайшая постель; чай и печенье; разбросанная одежда, колготки надо снимать аккуратно, вот так; ты не будешь торопиться? возьми полотенце; ты снова?! да ты классный мужик! будем спать? ты хочешь ещё, Андрюша?! неугомонный! стоны и ласки; спи, любимая…

Мужские голоса в коридоре; ага, а вот женский — вы не сделаете с ним ничего плохого? ненужное фарисейство; успеть надеть штаны; пиджак, рубаху в руки; их трое; рожи бандитские, кулаки с чемодан; в окно, сначала разбить стекло, руками закрыть лицо; кровь липкая, а ноги целы…

Дорога к гарнизонной гауптвахте поднималась круто вверх. По обеим сторонам дороги стояли жалкие хаты обывателей. Отовсюду слышалось мычание и похрюкивание мирно пасущихся животных. Пахло навозом, морем и ревизией давно устоявшихся религиозных канонов. Яркий солнечный день никак не соответствовал мрачному настроению Валид-Хана. Всю ночь он пил, играл на виолончели Баха, бессовестно громко выкрикивал в раскрытое окно тусклые и малопонятные самому себе фразы Дени Дидро, вспоминал Толстого и всех женщин, которых знал, настойчиво донимал денщика вопросами о мировоззрении Шопенгауэра, словно соизмеряя со своим собственным. Наутро он надел сюртук, любовно вычищенный Сенькой, и, пытаясь восстановить в памяти события минувшей ночи, направился к Степанову, который содержался на гарнизонной гауптвахте.

— Стой, кто идет? — послышатся голос часового. Это был совершенно невзрачного вида то ли алтаец, то ли еще какой-то азиат. Он стоял в шинели, несмотря на изнурительную жару, обливался потом, но не выпускал из рук оружия. «Молодец, — машинально подумал Валид-Хан, — шинель не снимает, несет службу по уставу. Правда, крючок расстегнут».

— Голубчик, — мягко обратился он к часовому, — ну зачем тебе знать, кто я?

— Надо — непреклонно ответствовало самое низшее должностное лицо гарнизонной службы.

— А что это у тебя под глазом? — проявил человеколюбие штабс-капитан.

— Их благородие ротмистр Канарейкин указали на упущения по службе, — застенчиво потупившись, ответил алтаец и снова повторил: — Стой! Кто идет?

— Что охраняешь, любезнейший?

— Вот этот амбар, ваше благородие.

— А зачем? — не унимался Валид-Хан.

— Не могу знать.

— А кто приказал?

— Их благородие ротмистр Канарейкин приказали. Стой, сказали, как столб, и никого не пущай.

— А что в амбаре?

— Не могу знать.

— А давай посмотрим.

— Не могу, ваш благородие, не велено…

Но Валид-Хан все-таки подошел к амбару. Покосившаяся дверь покачивалась под легкими порывами ветерка, жалобно поскрипывала. Амбар был пуст, только какая-то одинокая курица кудахтала, словно отыскивая зерно в стройной теории перманентной революции. Завидев штабс-капитана, она испуганно замолкла и устремила на него немигающий взор.

— Да… — задумался штабс-капитан и, обращаясь к часовому, продекламировал: — «Добро и зло — есть категории этики, в которых отражается нравственная оценка социального поведения людей». Читай Гельвеция, голубчик.

И неожиданно рявкнул:

— Хорошо служишь!

Алтаец вытянулся:

— Служу царю и отечеству!

Валид-Хан отстранил часового и двинулся к гауптвахте. У самого забора гауптвахты его догнал Давыдов, в камеру к Степанову они вошли уже вместе.

В камере было темно и сыро. Солнечный свет едва пробивался сквозь годами не мытое оконце и толстые прутья решетки. Степанов лежал на узкой деревянной скамье, укрывшись шинелью. Из-под шинели сиротливо торчали его голые ноги.

— Вставать надо! — загрохотал было надзиратель, но Давыдов замахнулся на него своей заскорузлой пятерней, намереваясь дать хорошую оплеуху, и надзиратель удалился из камеры весьма поспешно.

Степанов приподнялся, набросил шинель на плечи. Ласково улыбнулся.

— Добрый вечер, господа. Впрочем, возможно, и день, и