Искатель, 2005 №4 - Ирина Камушкина

— Слушай, бестолочь, внимательно. Способен пострадать за царя и отечество?

— Так точно, вашбродь!

— В таком случае сейчас же незамедлительно снесешь записку. После этого в срок до завтрашней водки доложишь мне всю информацию о Лигунове и бандите. Понял, стоерос? Всю! Кто, когда, зачем, почему и так далее. Проанализирую информацию я сам. Шагом арш!

Сенька поплелся к Степанову, проклиная дождь и хозяев жизни. У крыльца квартиры Степанова под навесом он зажег спичку и, не в силах сдержать любопытство, записку прочитал. Она оказалась не очень интересной и содержала примерно то, что Сенька и предполагал: «Степанов, не ввязывайтесь в дело Лигунова. Вам не простят, уж очень повод хорош. В какой бы ипостаси вы бы не вступили в контакт с Мишкой Волком — спросите ли вы случайно у него время, защитите ли от него ночного прохожего, — вас все равно обвинят в соучастии действиям его банды. До меня дошел слух, что его подручные убили корову двоюродной племянницы жены градоначальника. А это уже попахивает террористическими действиями против представителей власти. Мишка откупился, но где-то в недрах Охранного отделения пометочка осталась. Берегите себя, сидите дома. В конце концов, половина дел на флоте не делается, а половина делается сама по себе, обойдутся и без вас. Абсолютный дух да пребудет с нами. Шустове — кий коньяк очень хорош».

К вечеру следующего дня выяснилось, что ротмистр Лигунов действительно привез заезжую петербургскую певичку из ресторана «Золотой Рог» со странным именем Виолетта и собирается венчаться с нею, чему очень воспротивился знаменитый Мишка Волк, глава мафии большого порта. Лигунов был обречен. Что было делать бедному ротмистру? Упасть на колени перед полковым командиром, умолить его выдать пистолет и патроны, а затем, написав завещание, вооружившись, всю ночь вглядываться в темные окна, утирать со лба холодный пот и креститься, ожидая Мишкиных бандитов? Слабость этого варианта Валид-Хан с завидной легкостью доказал Степанову, не прибегая ни к теории игр, ни к опыту Бисмарка. Действительно, какой же командир пойдет на чрезвычайное происшествие, весьма губительное для карьеры.

— Но как же, как же, — горячился Степанов, — каков бы он ни был этот Лигунов, но это же гибель личного состава, потери вне боевой обстановки, и так далее. Однако это не менее губительно для командирской карьеры?

Но Валид-Хан только с взрослой снисходительностью смотрел на Степанова. Столь же легко отверг он и другие варианты: помощь полковых офицеров («свой сюртук ближе к телу»), матросскую оборону («чрезвычайное происшествие, весьма губительное, да и нужен он больно матросам»), обращение к властям («городовой один на весь остров, труслив, собака»).

Лигунов был обречен. Все это знали. По всей видимости, знал это и он сам. Но почему-то никто об этом не говорил, и в вечерние планы господ офицеров не вносилось никаких корректив. Да и правильно. Действительно, и сюртук свой ближе, и городовой один и… В общем, смотри выше.

Один Валид-Хан повел себя весьма странно. Нет, поначалу все шло как обычно. Погоняв Сеньку по основам мировоззрения Ницше и выдав ему за мировоззренческие успехи рубль, штабс-капитан велел тщательно сей же час приготовить фрак и цилиндр. Но после этого все пошло вкривь и вкось. Вместо того чтобы налить себе рюмочку коньяку, выпить и закусить, Валид-Хан извлек из-под кровати две весьма запыленные пудовые гири и в течение часа мучил свое тело японской гимнастикой. Изрядно пропотев и проделав несколько движений английского бокса, он с величайшей тщательностью соскреб щетину и отправился в баньку.

Через час штабс-капитан во фраке, цилиндре, с букетом роз вышел из дому. Его вид придавал бодрости и навевал воспоминания. Молоды же мы были и красивы! И весь мир был у наших ног. И Петербург всеми своими окнами-гляделками взирал только на нас! И каких женщин мы любили, и какие женщины любили нас. Оркестр на Невском играет для нас, еврей портной изгибается в поклоне нам, барышни на выданье из лучших семей затягивают потуже корсеты на своих не всегда гибких талиях — для нас, царский смотр на Дворцовой — только для нас. И все улыбаются нам и бросают завистливые взгляды нам вслед. Бриллиант кокотке, рубль городовому, пятак дворнику — каждому свое, все имеют свою цену, всем хорошо, все счастливы, вселенная вертится как надо и только вокруг нас. Не надо только смотреть себе под ноги на оступившихся и безногих калек, от этого портится выправка. И плевать, что ты только пятнадцатый сын бухарского эмира, и папаша в лицо-то тебя не помнит, и бухарское ханство тебе не светит. Ну его, это бухарское ханство, лежащее в жаре, дикости, говорящее на своем языке и смертью казнящее рублевых должников на Регистане. Впереди Париж, Лондон, Гамбург.

Но Петербурга уже нет, а в Гамбурге никогда не был. И папашу зарубили кривым ятаганом неведомые злодеи. И за окном не Фонтанка, а только темный лес да мрачные сопки, и не бриллиантовые кокотки, а деревенские девки развлекают тебя; любви нет, молодости нет, секс неизыскан, озорства пошлы. Ничего нет. Грустно.

— Ну, прощай, братец, — произнес Валид-Хан, обращаясь к Сеньке. — Не поминай лихом. Да не воруй ничего. Авось вернусь завтра.

Сенька был парень смышленый и на предостережение от воровства не обиделся:

— Чай, Пигунова спасать идете. Так, может, не надо, ваш благородь? Не надо оно нам, одним больше, одним меньше…

— Молчи, скотина, — оборвал его Валид-Хан и ушел.

Но Сенька был смышлен и прозорлив, Валид-Хан действительно шел к дому Пигунова.

Подойдя к дому, он остановился и перевел дух. В доме было темно и тихо. Дверь не была заперта, Валид-Хан вошел. В передней он зажег свечи и тихонько позвал:

— Виолетта!

Никто не откликнулся, Валид-Хан прошел дальше в кухню и снова позвал Виолетту. И снова никто не вышел.

Кухонька, в которой находился Валид-Хан, была маленькая, уютная, чистая. Валид-Хан сел на табуретку и закурил. Кольца дыма, поднимаясь, пропадали в темноте. Очень громко стрекотала живность за окном.

Послышались шаги, в кухне появилась Виолетта. Ее большие темные глаза влажно блестели, и когда их блеск наконец достиг Валид-Хана, напряженное ожидание в них сменилось удивлением:

— Так я и знала! Ты зачем пришел, Заки?

— Я хочу помочь тебе обрести любовь и семейное счастье.

Повисла тишина. Настырно хихикали за окном лягушки. В ночи бродили сонные коровы. Шумно вздыхало море. Маленькие ничтожные человечки, заброшенные судьбой на этот жалкий клочок земли, со всех сторон окруженный морем, спали в своих теплых постелях, совершенно не догадываясь о существовании звезд. А