Тайный ликвидатор - Валерий Георгиевич Шарапов

– Что?

– Ничего, командир, – пожал плечами оперативник. – Все спросить хочу и не решаюсь… У вас со Светкой что-то было?

– Нет. Не твое дело, – огрызнулся Некрасов.

Все присутствующие дружно задумались: все-таки нет или это не их собачье дело?

Светлана перезвонила ровно через сутки. Андрей словно чувствовал, что это она, схватил трубку.

– Таймыр на связи, – пошутила она. – Как там у вас – тепло, солнечно? А у нас на Колыме опять дожди и непролазная грязь… Слушай, Андрей Николаевич, вот что удалось выяснить. Все 15 лет Поляков безвылазно просидел на этой зоне – с октября 38-го по январь 54-го. Работал на лесозаготовках, пока здоровье позволяло, потом какое-то время изображал из себя портняжку, а когда совсем худо стало, начальство перевело его в библиотеку при колонии. Житье у политических было совместное с блатными, а это, сам понимаешь, не сахар. Первый год летал как птичка: то принеси, это подай – издевались над ним, не без этого. Никакая охрана не уследит – даже из самых порядочных. А тут порядочных еще поискать надо… Потом он как-то незаметно сошелся с заключенным из блатной среды. Тот вроде и блатной, но держался особняком, сам по себе. Какая-то сложная персоналия – вроде и блатной, но с философией. Ветренко Николай Фомич – о чем-то говорит?

– Абсолютно ни о чем.

– Вот и мне аналогично. Чем-то зацепил этого персонажа Поляков, стали вместе время проводить – в задушевных беседах, имею в виду. Постоянно были вместе, постоянно общались. Вот скажи, Андрей Николаевич, что общего между вором и вузовским преподавателем философии?

– Ничего. Разве что философия…

Светлана засмеялась:

– Ответ принимается. В этом, возможно, и суть. Зэки, конечно, слышали обрывки их бесед, но мало что понимали. Была там и философия, рассказывали друг дружке о себе, Поляков пересказывал содержание каких-то книг, высказывал свое мнение о прочитанном. Вот скажи, обычному зэку это надо? А Ветренко оказался вдруг необычным. До того как с Поляковым сошелся, мрачнее тучи ходил, бывало, что и своих поколачивал – персонаж вообще лютый был, с такой, знаешь ли, убийственной биографией. Всегда угрюмый, молчаливый. Впоследствии многие отмечали, что этот фигурант другим стал, человечнее, что ли. Зэки в философии не сильны, и словарный запас у них ограничен, так что не всегда понятно, что хотят сказать. Поначалу они усмехались – мол, блатной с интеллигентом спелся. Ветренко в долгу не остался, пару морд расквасил, одному шею сломал – тот потом полгода головой повернуть не мог. Вот как ты после кирпича по голове… Извини. В общем, понял народ, больше не лезли, Полякова не гнобили, не обижали – попробовали бы только. Эти двое сидели в углу в свободное время, тихо общались. Не знаю, можно ли это назвать дружбой или чем-то еще… Один из местных выживших политических – тоже, кстати, преподаватель, только сопромата, – мне такую штуку сказал: мол, отношения их были как учителя и почитающего его ученика.

– Да уж, зэк многому научит, – проворчал Некрасов.

– Ты не понял, Андрей Николаевич. В роли учителя выступал Поляков.

– Ерунда, – фыркнул Некрасов.

– А теперь самое интересное. Извини, что напоследок. Это я так, для пущего драматизма. – Голос Светланы торжественно зазвенел – это чувствовалось даже сквозь частокол помех. – Блатная кличка у нашего Ветренко… Сам догадаешься?

– Стилет? прошептал Некрасов и почувствовал, как похолодела спина.

– Браво, Андрей Николаевич, вы чрезвычайно догадливы. Любимый инструмент нашего фигуранта. Предпочитал в работе именно его. И еще информация для размышления. Полякова амнистировали в январе текущего года. Ветренко – через месяц…

– Подожди. – Андрей заволновался. – Но там ведь есть его фотография? Старые личные дела или что-то еще? Ты видела его лицо? Не поверю, что не просила показать…

– А вот с этим небольшая проблема, – вздохнула Светлана. – На зоне бардак, часть архива сгорела – кстати, в начале февраля. Личное дело Ветренко так и не смогли найти. Мы обыскались, Андрей Николаевич. Товарищ Копылов ругается страшным матом, разносит подчиненных, но факт остается фактом – фотографии нет. Не исключается злой умысел.

– Безобразие… Но его ведь как-то описывают все эти люди?

– Ну да, они же все такие завзятые физиономисты, – вздохнула Светлана. – Зэки лысые, одеты одинаково, все на одно лицо. Характерных примет у Стилета не было – родинки там во всю щеку, кривого глаза. Человек как человек, вот глаза только страшные, немногие его взгляд выдерживали… Художников здесь нет, портрет нарисовать не могут. Даже персонал теряется. Средний рост, средняя комплекция. Неплохой, кстати, лицедей, вполне может изобразить кого-то другого. Кто-то вспомнил, что Стилет однажды поминал, что его отец с матерью – из служителей больших и малых театров, видимо, талант и впитал…

– Возраст?

– Ну, когда Поляков прибыл на зону, Стилет был даже моложе его – лет тридцать было. Так что сейчас ему лет 45–46…

– Постой, Светлана, – опомнился Андрей. – Ты что мне тут голову морочишь? Ну, сгорело личное дело с фотографией, так что, других нет? Ведь где-то его брали, заводили уголовное дело, фотографировали, снимали отпечатки пальцев. Наша страна – это тотальный учет и контроль…

– Ты мне даже договорить не даешь! – воскликнула Светлана. – Стилет родом из Таврина, это наш регион, крупный рабочий поселок к западу от Красноярска. Он упоминал этот населенный пункт, мол, последний раз прибрали под Красноярском. Кстати, за то, что прирезал троих – тоже уголовников, но из другой банды. Получил, если не ошибаюсь, двадцатку. Ты совершенно прав, Андрей Николаевич, на обратном пути из красноярского аэропорта я заскочу в краевое управление МВД – надеюсь, и там найдутся добрые люди…

– Подожди, – не унимался Некрасов. – Почему Стилета амнистировали? Он не попадает ни под какую категорию.

– А ты с кем сейчас разговариваешь? – удивилась Светлана. – Не я же раздаю эти амнистии. Человек исправился, выразил желание остаток жизни прожить честно в обществе – что тут непонятного? Все, Андрей Николаевич, ты меня от работы отвлекаешь…

С третьей попытки Андрей пристроил трубку на рычаг. Руки тряслись, трубка соскальзывала. Присутствующие смотрели на него с каким-то благоговейным трепетом.

– Что уставились? – пробормотал он. – Священную корову увидели?

– Ёксель-моксель, Андрей Николаевич… – зачарованно проговорил Пантелей. – Это что же получается – мы в шаге от разгадки?..

Но на следующий день Светлана не позвонила. В обеденный перерыв Некрасов яростно гипнотизировал телефон – не помогало. Нервы были на пределе. Тихо психовал в своем кабинете Броницкий. Подчиненные метались по городу, выясняли, кто такой Ветренко. Парочка нашлась – местный долгожитель, помнящий Русско-турецкую войну, без родни, совершенно один; и мелкий воспитанник детского дома, которому фамилию просто