Негодяй - Бернард Корнуэлл

– А что ты слышал?

– Что ты дал деру, прихватив с собой деньги – кучу проклятых денег.

– Всего только пять миллионов баксов золотом, – сказал я. – Сам посуди, Симас.

– Матерь Божья! – Он чуть не захлебнулся виски, а затем, пораженный, что я так легко признался, улыбнулся. – Ты с ума сошел – они ведь тебя не отпустят с этими деньгами!

– А кто сказал, что деньги у меня? – спросил я. – Судно затонуло.

– Да, судно затонуло, – возразил Симас, – и англичане возвращают нам шесть графств в качестве рождественского подарка, и папа римский жалует мне кардинальскую шапку. Кому ты все это рассказываешь, Поли? Господи, Поли, если судно действительно затонуло, то ты глупец, что не утонул вместе с ним.

Я пожал плечами:

– Это не их деньги, Симас. Они были получены от ливийцев или иракцев. Они не имеют никакого отношения к Белфасту, ни малейшего отношения.

– Я слышал другое – что-то о «Стингерах».

Я покачал головой.

– О пятидесяти трех «Стингерах».

– Говорят, – возразил Симас, – что они уплатили полмиллиона баксов авансом за «Стингеры», и ты обещал им доставить остальное!

– Эрли следовало бы держать свой проклятый язык за зубами.

– Он и не говорил мне ничего, я узнал об этом в Ирландии. Я слышал, что Брендан Флинн требует твоей головы.

– Хрен с ним, с Бренданом, – произнес я свирепо.

– Это так не делается, Поли, и ты сам это знаешь. Ты не можешь так просто сбежать с деньгами. – Симас повернулся и оглядел большой зал своими бледно-голубыми глазами. – Хочешь, я поговорю с ними? Я скажу, что ты немедленно вернешь деньги. Я скажу, что это было недоразумение и никто из нас не хочет неприятностей. Хочешь, чтобы я поговорил с ними?

– Ты не знаешь и половины всего того, что случилось, – сказал я угрюмо.

– Ты имеешь в виду тех двоих, которые пропали, Лайма и Герри? Брендан говорил мне о них. Что, они погибли?

Я, поколебавшись, кивнул:

– Да, они погибли.

В какой-то момент у меня было искушение признаться Симасу, что я хладнокровно убил их, но Симас, по-видимому, не придавал этому большого значения. Он покачал головой.

– Брендан не дал бы и гроша за этих двоих. Они должны были только присматривать за таксистами и мясными магазинами. Все, что им поручалось, так это просто набить кое-кому морду и держать в порядке этих несчастных дерьмачей, но нет же, они захотели участвовать в деле сами. – Симас имел в виду, что Герри и Лайм, вопреки своим россказням об убитых ими солдатах и взорванных домах, были в действительности всего лишь надсмотрщиками в рэкете, развернутом ИРА. Их вклад в создание новой Ирландии заключался в том, что они избивали барменов-католиков, лавочников и таксистов, которые не вносили вовремя еженедельные взносы в пользу ИРА. Значительная часть деятельности ИРА состояла в организации рэкета, в то время как боевики протестантов делали то же самое в своей части Ольстера. – Но Лайм и Герри не желали довольствоваться наблюдением за ходом торговли, – пояснил Симас. – Они решили совершить налет на несколько почтовых контор в Ардойне и Легоньеле и избили одного парня, который оказался мужем сестры Панчи О'Нила. Тогда Панчи пожаловался, и Брендан передал их имена англичанам, но они успели сбежать в Свободное государство, прежде чем их арестовали, ну и Брендану пришлось присматривать за ними. Но ничего хорошего в этих ребятах не было! Единственное, на что они были годны, – это собирать деньги. Брендан нисколько не сожалеет, что они исчезли. Даже наоборот, он, вероятно, благодарен тебе за то, что ты их ликвидировал. Ради бога, Поли, дай я поговорю с ним. Разреши мне поправить это дело.

– Ну что ж, попытайся, – сказал я только для того, чтобы доставить ему удовольствие. Я не собирался вступать в какие-либо сделки по поводу этих денег.

– Что же мне им сказать? Что ты вскоре принесешь деньги?

– Конечно, – ответил я, зная, что не сделаю этого.

– Пять миллионов, а? – Симас рассмеялся. – А я помню времена, когда мы с тобой не могли наскрести и фунта на двоих.

– У нас частенько не было ни гроша в кармане, – сказал я, – но все равно это были хорошие времена.

– Да, правда. Тогда было лучше, чем сейчас.

– Тебе не нравится здесь?

– Нет, не в этом дело. Бостон мне нравится.

Он бросил свою сигарету на пол и раздавил ее ботинком. Кожа на лице у него была вся в оспинах, но, несмотря на такой изъян, девушки всегда бегали за ним. Но Симас, совершенно хладнокровный, когда дело касалось ружей и бомб, становился малодушным и беспомощным, когда общался с женщинами. Если Ройзин была одна в нашей квартире в Белфасте, он предпочитал сидеть на ступеньках лестницы, чем разговаривать с ней без моего участия. И не потому, что не любил женщин, просто они подавляли его своей красотой и силой.

– Бостон-то сам хорош, – произнес он кислым тоном, – город бобоедов. Откуда такое чудное название – город бобоедов?

– Так что же тут плохого, в этом городе бобоедов?

– Да ничего плохого. Люди даже приятные, но дело в том, что здесь не чувствуешь себя дома, правда? Пиво здесь чертовски холодное, летом жарко, как в аду, и все постоянно смотрят паршивый нетбол по телевизору! Разве эта чертова игра для мужчин? Это же занятие для девочек, говорю я им.

– Эта игра называется баскетбол, – объяснил я ему, как будто он и сам этого не знал, – и весь Бостон увлекается ею.

Он рассмеялся и покачал головой.

– Я скучаю по Дерри, Поли. Мне недостает его. Я знаю, что это не бог весть какой город, может, он не стоит и гроша, но все равно я тоскую по нему.

– А я скучаю по Белфасту, – сказал я. И действительно, я любил этот город. Это был грязный, безобразный, замызганный город, и все же я никогда не был так счастлив, как тогда, когда жил в нем. На первый взгляд он казался мрачным – всюду разрушенные бомбами, запущенные дома, и все равно, там даже выложенные кирпичом улицы были пронизаны остроумием и согреты дружеским теплом.

Симас криво улыбнулся.

– Я иногда думаю, что, если бы они отпустили меня домой хотя бы на денек, я бы от чистой благодарности расцеловал бы «Подмастерье». – Он горько рассмеялся. – Я сказал об этом одному парню здесь, и представляешь, он даже не знает, что это за «Подмастерье»! Он даже об оранжистах[31] не слышал!

– Это не их вина, – сказал я. – Они любят Ирландию, действительно любят, но