Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

нас были основания для страха, но поскольку мы не имели никакого понятия, что произошло или происходит с Ариэлью, у нас были все основания для надежды. Отец держался за надежду. Мать выбрала отчаяние. Эмиль Брандт постоянно находился при ней и утешал, а иногда обсуждал с ней самые мрачные варианты развития событий, на что мой отец не решался. Джейк по привычке искал прибежища в молчании. Гас выглядел мрачным и решительным.

А в моем воображении развертывался наилучший сценарий. Я представлял себе, что Ариэль устала от жизни в долине и захотела приключений, видел, как она сидит рядом с дружелюбным водителем, который ведет свой грузовик по высоким равнинам, а она не отводит глаз от Скалистых гор, что темно-синей волной вздымались над желтыми пшеничными полями, а где-то за этим горами были Голливуд и величие. Или я видел, как она направляется в Чикаго, а может быть, в Новый Орлеан, где тоже сделает себе имя. Иногда мне виделось, как во время бегства ею овладевают испуг или отчаяние, и это приносило надежду — ведь тогда она с полдороги позвонит из телефонной будки и попросит отца приехать и забрать ее домой. Я верил, что так или иначе мы услышим о ней, и она вернется. Я верил в это всей душой и молился лишь об этом.

К третьему дню атмосфера в нашем доме сделалась такой угнетающей, что я боялся, как бы не задохнуться или не сойти с ума. Отец отправился на совещание с другими представителями городского духовенства, чтобы обсудить меры, пресекающие насилие не только против О’Кифов, но и против других индейских семей, которым уже поступали открытые угрозы, хотя они не имели к моей сестре никакого отношения. Я слышал, что другие ребята на Равнинах сторонились Дэнни, подумал, что это неправильно, и решил показать ему, что между нами нет ничего, кроме нашей неизменной дружбы. Я сказал Джейку, что собираюсь к Дэнни, он вызвался идти со мной, я не возражал. Мать и Эмиль Брандт сидели в гостиной, задернув шторы, и я сказал в прохладный полумрак:

— Мы с Джейком собираемся к Дэнни О’Кифу. Я слышал, ему сейчас нелегко.

— Весь в отца, — сказала мать. Лица ее я не видел, но голос звучал раздраженно.

— Можно нам пойти?

Она не ответила сразу, но Эмиль Брандт что-то ей шепнул, и она сказала:

— Да, но будьте поосторожнее.

Дождь прекратился еще ночью, наступил жаркий и безветренный летний день. Все пропиталось сыростью, земля была мокрая, а влажный воздух, который мы вдыхали, тяготил грудь. Все замерло на Равнинах. Из-за жары шторы были задернуты, тишину не нарушали даже привычные звуки ребяческих игр. Отец говорил, что родители следят за детьми в оба и не отпускают их далеко от дома, пока не разрешится тайна исчезновения Ариэли. Все это напоминало эпизод из «Сумеречной зоны» — как будто все, кроме нас с Джейком, исчезли с земли.

Дверь открыла мать Дэнни. Она посмотрела на нас недоуменно, но вполне доброжелательно. Потом окинула взглядом улицу, и я понял — она боится.

— Дэнни дома? — спросил я.

— Зачем вы пришли?

— Я просто хотел спросить, не хочет ли Дэнни выйти и поиграть.

— Дэнни несколько дней пробудет у родственников в Гранит-Фоллз, — ответила она.

Я кивнул и сказал:

— Я очень сожалею, миссис О’Киф.

— О чем, Фрэнк?

— О ваших невзгодах.

— А я сожалею о ваших.

— Ну тогда до свидания?

— До свидания, Фрэнк.

Она взглянула на Джейка, и я подумал, что она хотела попрощаться и с ним, но, вероятно, не вспомнила его имени — такое часто происходило из-за привычки Джейка молчать на людях.

Мы спустились с веранды, и Джейк спросил:

— Теперь что делать будем?

— Пойдем к реке.

В те времена Равнины заканчивались сразу после дома О’Кифов. Дальше простиралась болотистая местность. Мы пробрались сквозь высокие рогозы по тропке, известной всем детям на Равнинах, и вышли на берег. После двухдневных дождей река вздулась, вода в ней поднялась, а течение стало бурным. Мы бесцельно побрели вниз по реке. Берег постоянно менялся: то песчаный, то илистый, то такой широкий, что мог бы пройти военный оркестр, то такой узкий, что нам двоим можно было пройти только гуськом. Прогалина на поросшей камышом песчаной отмели, где дедушка Дэнни устроил свой шалаш, почти вся был окружена водой. Мы боялись завязнуть, поэтому остановились поодаль. Стоя возле того места, откуда легче всего было подняться по склону и вернуться обратно, мы в тот момент совсем не хотели домой, в эту мрачную атмосферу. Джейк подобрал обломок коряги длиной с его руку и спросил:

— Устроим лодочные гонки?

Я нашел кусок дерева примерно того же размера и ответил:

— Давай!

Мы бросили наши воображаемые лодки в реку, где их сразу подхватило течение, и побежали следом. Лодки закружились, перевернулись и пронеслись мимо топляка, чьи ветки торчали над поверхностью воды, словно пальцы водяных тварей, пытающихся их поймать.

— Моя победила! — закричал Джейк и впервые за несколько дней засмеялся.

Мы добежали до эстакады, где этим летом уже разыгралось столько трагических историй. Там, где вода крутилась вокруг свай, из мусора, принесенного мощным потоком, образовалась небольшая запруда, наши лодки застряли, и соревнование закончилось. Мы стояли на берегу, в тени железнодорожного моста, учащенно дыша и обливаясь потом, наши кроссовки были все в грязи, одежда — в репьях, но на душе было легко, впервые после исчезновения Ариэли.

— Давай сядем, — предложил я.

— Куда? — Джейк оглядел илистый берег.

— Вон туда, — указал я на шпалы над нашей головой.

Джейк начал было возражать, но я уже поднимался по насыпи, и ему не оставалась ничего, кроме как последовать за мной.

Моя рубашка прилипла к вспотевшей спине, я снял ее и перебросил через плечо, Джейк сделал то же самое. За недели, которые мы провели на открытом воздухе, под летним солнцем, наша кожа приобрела ореховый оттенок. Я прошел по эстакаде, сел и свесил ноги. Джейк опасливо осмотрел шпалы, внимательно прислушался и наконец сел рядом со мной. Я вытащил из железнодорожного полотна горсть щебенки и принялся швыряться ею в ветки и другой мусор, проплывавший по реке. Джейк увидел, чем я занимаюсь, и взял горсть камушков для себя.

Так просидели мы несколько минут среди тишины и зноя июльского дня. Небо было безоблачным и синим, поля на другом берегу реки — темно-желтыми, далекие холмы — пятнисто-зелеными, словно черепаховый панцирь, а вода в реке Миннесота — цвета мутного сидра. Я насколько привык к насыщенному аромату долины, что едва замечал сыроватый запашок, поднимавшийся