Зарубежный детектив 2026-21 - Кейт Родс

Официант бросает на Кэтлин вопросительные взгляды, когда к ней подсаживается первый за вечер местный алкаш, чтобы поинтересоваться, ждет ли она кого-нибудь или просто день прошел хреново. Никаких особенных планов на ее счет он не строит — так, пустое любопытство с целью выяснить, кинул ее кто-то или она просто невротичная сука.

Она обжигает его взглядом, и он отваливает обратно к своим дружкам.

Продолжая пить, Кэтлин чувствует, как внутри ее все медленно закипает. Но затем она делает попытку проявить сострадание, как и подобает доброй самаритянке: глядя поверх бокала, с вялой ободрительностью помахивает горе-прилипале. Вроде бы жест извинения, но истолковать его можно и иначе — вроде как «знай наших».

Сгорая от смущения, она снова пригубливает вино, от которого уже ощущается тяжесть в желудке (как же оно там плещется!). Возвращаются мысли о Далтонах и их дочке, которой одиннадцать лет… Эту мысль Кэтлин старательно заталкивает подальше, на самые задворки сознания.

Она быстро просматривает список номеров в мобильном телефоне, сознавая, что уже готова совершить ошибку размером с водородную бомбу. Но надо хоть что-то делать, хоть с кем-нибудь перемолвиться. И она набирает Гевина.

— Привет, Кэйт! — слышится в трубке его бодрый голос. — Как ты там, ничего?

То, как он это произносит, вызывает у нее зубовный скрежет. Она уже не рада тому, что набрала его номер. Но что еще остается делать?

— Привет, Гав, — произносит она.

— Так как? — ждет он продолжения.

— Да так, — отвечает она. — Как дела?

— Подвисаю я как-то. Работа, всякое такое. А у тебя?

— И я подвисаю.

— А-а, — реагирует Гевин. — Ты…

— Я в итальянском баре, — раскрывает свою дислокацию Кэтлин, — в траттории.

Иностранное словцо она выговаривает нарочито с придыханием (получается что-то вроде трах-хтории, с оттенком юмора, принятого между ними, хотя какие уж тут шуточки…).

— Отлично, — говорит он.

— А я тут слегка приняла на грудь, — делится Кэтлин, — немного развеселилась и подумала: почему бы мне не позвонить тебе, не поздороваться. Так что привет еще раз!

— Ну, привет, — несколько рассеянно говорит он. — У меня тут…

Но ей не хочется слышать, что он скажет дальше, потому что в голосе Гава наверняка будет сквозить неловкость: у него, небось, под боком друзья, или какая-нибудь девица, или и то и другое. Гав сейчас с ними хохмит, потому что уж такой он, этот Гав.

Хочется сказать ему что-нибудь стервозное, кусачее, но, честно говоря, ничего такого на ум не приходит. А потому она просто сидит, наматывая на палец прядь своих прекрасных, как у Елены Троянской, волос, держа в другой руке айфон и сгорая от желания поделиться с Гавом страшным знанием, которым она отягощена. Знанием того, что сейчас — не исключено, что как раз в эту секунду, — может твориться с семьей неких Далтонов, у которых, между прочим, есть одиннадцатилетняя дочь.

И все же Кэтлин сдерживает себя, бросает ему: «Ну, бывай!» — и отключает связь, оставляя Гэвина в некоторой растерянности (зачем звонила-то?) и в приятной истоме от мысли о том, что у нее сейчас наверняка нервный срыв из-за их недавнего расставания.

Она опустошает последний бокал и требует счет. Как назло, из головы напрочь вылетает ПИН-код, Приходится просить официанта немного подождать, пока он не вернется обратно, что и происходит в конце концов. Кэтлин оставляет до идиотизма большие чаевые, коряво расписывается на чеке, роняет в сумочку кошелек, надевает пальто и, пошатываясь, выходит.

На остановке она ждет автобуса, притопывая и дрожа: холод, надо сказать, ужасный. С одной стороны, хорошо — отрезвляет. Но и плохо, с другой стороны, — ужас как хочется в туалет. Причем первое никак не происходит, а второе только усугубляется.

Она снова достает телефон. Думает позвонить Мэтту в офис самаритян, однако уже наперед известно, что он скажет. Кэтлин сует трубку обратно в карман и ждет автобуса.

Мимо снуют микроавтобусы и легковушки, среди них немало такси. Кашляя и чихая, на противоположной стороне дороги грузно проносится автобус — продолговатый яркий пузырь, наполненный людьми. На светофоре притормаживает машина, самая обычная. За рулем сидит мужчина, рядом с ним его жена. Они болтают о чем-то своем. На заднем сиденье двое ребятишек: девочка лет пяти и спящий малыш в детском кресле.

Кэтлин стоит достаточно близко, чтобы сделать один-единственный шаг вперед, аккуратно постучать в окошко и сказать: «Не возвращайтесь домой, там небезопасно». Но это не Далтоны. Эти люди просто не могут ими быть. Лондон чересчур велик и многолюден. Но даже в этом бурлящем ненасытном мегаполисе жизненные пути людей пересекаются, приходят в соприкосновение. Кэтлин представляет, как она вытягивает руку, стучит по лобовому стеклу и спасает этих людей.

Женщина, сидящая в машине, явно чувствует на себе пристальный взгляд Кэтлин. Она оборачивается и, не мигая, смотрит девушке в глаза — царственная, как львица. Женщина-львица, которая, не задумываясь, в одну секунду тебя порвет за своих малышей, беззаботно спящих сзади.

Кэтлин растягивает губы в улыбке. Женщина как-то странно на нее смотрит, глаза ее вдруг теплеют. Тут загорается зеленый свет, и машина уносится, бесследно растворяясь в венах Лондона. Кэтлин знает, что больше никогда не увидит этих людей.

Она снова думает о Меган — подруге, наложившей на себя руки. А еще о своем болване-начальнике. О папе с мамой, о сестре и о ее, Кэтлин, племянниках с племянницами. Наконец о дедушке с бабушкой; об их запахе, таком домашнем, таком родном; они в ней, своей внученьке, души не чают.

Кэтлин подходит к телефонной будке. Бросает в щель две однофунтовые монеты. Через директорию своего айфона набирает первого по списку Далтона из тех, что проживают в Лондоне. Трубку берут на девятом гудке. Туманный голос мужчины (наверняка семейного), только что поднятого ею со сна:

— Алло?

— Алло, — говорит в трубку Кэтлин. — Я понимаю, что это звучит более чем странно, так что извините, если я ошиблась. Надеюсь, что ошиблась. Я хочу вам сказать, что кто-то, вероятно, планирует причинить вред вам и вашей семье сегодня ночью.

Далтонов в Лондоне значится сто шестьдесят два. Кэтлин обзванивает их всех.

Глава 18

Тюрем Лютер терпеть не может. А уж особенно «Холлоуэй», с его атмосферой скверно обустроенной больницы. В скудно освещенном, особенно во внерабочие часы, зале свиданий он дожидается, когда к нему выведут Милашку Джейн Карр.

Да уж, действительно мила — до непристойности. При виде