Самая милая пара - Мэри Кубика

Свет от телевизора падает Лили на лицо, и оно выглядит болезненным и перекошенным.

– У тебя есть знакомый адвокат? – спрашивает она срывающимся голосом. В этот момент она напоминает маленькую испуганную девочку.

Отвечаю быстро и небрежно, потому что мне тоже страшно, хотя я никогда не признаюсь в этом Лили.

– Нам не нужен адвокат.

– Нам не нужен, – соглашается она. – Но мне может понадобиться, если меня арестуют.

– Тебя не арестуют.

– Откуда ты знаешь?

– За что тебя арестовывать?

– За то, что я убила его.

Она дает волю слезам, они текут по лицу, и ее плечи дрожат.

– Прекрати, – бросаю я. Я не хотел срываться на Лили. Я никогда на нее не срываюсь. Но если она хочет выйти сухой из воды, ей нужно быть осторожнее в словах. – То, что вы оба были в одном месте в одно время, ничего не значит. Никто не видел вас вместе. У тебя не было мотива убивать его. Посмотри на меня. – Я сжимаю заплаканное лицо Лили ладонями и заставляю ее посмотреть на себя. Макияж растекается. Под глазами темные пятна.

– Ты была там, да. Но ты не видела Джейка. Понимаешь?

Она послушно кивает.

– Тогда скажи это вслух. Скажи: «Я не видела Джейка Хейза в лесном заповеднике».

– Я не видела Джейка Хейза в лесном заповеднике, – механически повторяет она.

Плохо. Она лжет даже хуже меня.

За последние полторы недели я потратил много времени на исследования в интернете. Я знаю о системе правосудия, криминалистике и расследовании убийств гораздо больше, чем хотел бы. Вскрытие не заканчивается тем, что судмедэксперт скажет, кто такой Джейк и как он умер. Как только будет сделано заключение, что он был убит, начнутся поиски улик: отпечатков пальцев убийцы, его или ее ДНК. Мертвое тело – источник бесценной информации. Они могут найти на нем волосы Лили, волокна ее одежды, следы ее крови. Кровь у нее шла, я сам вытирал ей руки. Ее кровь могла остаться на Джейке, как и отпечатки пальцев. Лили – учительница, а значит, ее отпечатки есть в базе данных.

Полиции не составит труда найти ее.

Нина

Я просыпаюсь на своей детской кровати.

Кровать маленькая, односпальная, так что ноги свешиваются за резное изголовье.

На этой кровати никто не спал целую вечность. Вчера вечером, перед сном, мама постирала для меня фланелевое белье, и, когда я легла – в ее пижаме и вязаных носках, – простыни были еще теплыми и мягкими. Я сразу уснула, хотя сон получился беспокойный. Наверное, мне снился кошмар, потому что, проснувшись в какой-то момент, я увидела на краю кровати темный силуэт. Мама гладила меня по волосам теплой ладонью и негромко приговаривала: Ш-ш-ш… Все хорошо, милая. Спи, засыпай… Впрочем, возможно, это мне только приснилось.

Ночью шел дождь. Над кроватью в комнате есть световой люк, и почти всю ночь дождь стучал по стеклу, хотя во сне я слышала, как маленький мальчик колотит палочками по барабану.

Уик-энд пришел и ушел. Мы с мамой не выходим из дома – незачем. Два дня и три ночи мы сидим безвылазно, прячемся ото всех.

В понедельник утром, когда еще темно, в моем телефоне звонит будильник. Нужно вставать и собираться на работу. Одежду придется позаимствовать. Жаль, что приходится оставлять в одиночестве кота, но эти животные живучие и самостоятельные. К тому же у него есть автопоилка и кормушка. Когда мы с Джейком уезжаем, он прекрасно справляется без нас. Присмотреть за ним я прошу только в тех случаях, когда нас не бывает несколько дней. Я планирую заехать вечером домой и собрать вещи на неделю.

Я вылезаю из постели и иду в ванную. Мама оставила мне там кое-какие вещи. Душ, как и кровать, оказывается меньше, чем мне представлялось. Он в стиле 80-х, со стеклянными оконными блоками, которые днем пропускают мягкий свет. Эти толстые полупрозрачные стекла должны обеспечивать приватность, но при этом не затемнять душ. Чисто теоретически заглянуть внутрь невозможно, но – допускаю, что это говорит паранойя, – мне трудно поверить, что, если кто-то встанет во дворе под окном ванной, он не увидит силуэт голого человека в душе, пусть даже без деталей.

Я принимаю душ в темноте, не включая свет – на всякий случай.

На работу приезжаю пораньше, чтобы не столкнуться с Лили у входа. Не хочу ее видеть сейчас. Не знаю, что бы я ей сказала.

Окна моего кабинета выходят на учительскую парковку. Стою, смотрю, жду, когда Лили приедет. Вот и она. Грациозная и элегантная. Выходит из машины и идет к зданию школы. Одна. Сегодня – в черном комбинезоне и балетках, с сумкой почти такого же размера, как она сама, потому что Лили хрупкая и миниатюрная. Волосы заплетены в косу, лежащую на плече. Моя подруга выглядит такой невинной, такой наивной. В самом ли деле она такая, или за привычным образом Лили Скотт скрывается что-то, чего я не знаю.

Пятый урок – английский. Я стою перед классом, опершись о стол. Мы читаем вслух «Ромео и Джульетту». Я распределила роли. Некоторые дети почти спят – глаза сонные, уставшие. Большинству моих учеников не нравится Шекспир. Они считают его занудным и не понимают текст. Я их не виню. Ранненовоанглийский дается сложно даже старшеклассникам. Поэтому мы читаем вслух – так я могу объяснить, что происходит. Впрочем, сегодня толку от меня немного, потому что мои мысли где-то далеко отсюда.

Слушая, как ученики коверкают Шекспира, я чувствую себя совершенно ненужной. В лучшем случае помогаю с произношением. В худшем – просто молчу, пока они запинаются и путают слова. Класс затих, единственный голос – Мэдисон Киф, которая читает речь Джульетты со знаменитого балкона.

В середине сцены звонит мой телефон. Он лежит в ящике стола, где я обычно оставляю его на время уроков. Обычно он на беззвучном режиме, но сегодня я забыла переключить.

У нас в школе строгий запрет на телефоны, и я сама неукоснительно его соблюдаю. Настроение в классе мгновенно меняется – дети оживляются, некоторые даже покатываются со смеху, поняв, что это мой телефон.

– О-о-о, миссис Хейз… – дразнят они, грозя мне дисциплинарным взысканием.

Я смотрю на экран. Это полиция. Нужно ответить.

– Офицер Бун, – говорю я, прижимая телефон к уху и игнорируя насмешки.

Но в классе плохой прием, поэтому я выхожу в коридор. Отхожу подальше от двери, иду вдоль бесконечных синих шкафчиков к окну в конце коридора – там тише, и,