Искатель, 2008 № 09 - Журнал «Искатель»

выиграет он, Красавчик, как ты меня называешь, так пусть тогда своей ненаглядной дарит колье, снятое со свинской шеи, не жалко с таким и распрощаться. А я потом буду всем об этом рассказывать. Теперь второе «за», на том колье, что висит на поросе, я увидел следы губной помады. Значит, ты с ним на всякий случай прощалась.

— Где ты там разглядел губную помаду?

Федор расхохотался:

— Неужто померещилось мне? Значит, хрюшка тоже красит губы. И третье, ты никогда бы не простила себе, если бы я выбрал футляр и в нем оказались настоящие драгоценности.

— Повторяешься, милый.

Федор глянул гордым соколом и громко объявил:

— Так что настоящее бриллиантовое колье с сережками на свинье!

— Значит, ты его выбираешь? — невозмутимо спросила Ольга.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Федор подумал о том торжестве, с которым она сейчас вручит ему приз. Плевать ей на его стоимость, она в любом случае выйдет победительницей этого дьявольски-мстительного пари.

Федор потянул еще несколько секунд с ответом и уже спокойным тоном сказал:

— Нет, дорогая Оленька, я не возьму ни это, — он показал взглядом на футляр и затем повернул голову назад, — ни то. Мне от жизни много не надо.

Затем обернулся к Виктории:

— Погода великолепная, Вика, пойдем по набережной прогуляемся.

Церемонно он подал ей руку. Кивнул на прощанье новой хозяйке дома, Купцу и до самой калитки так ни разу и не оглянулся. Провожали их с Викторией Хасюмото и Карасава. На улице Виктория припала к его плечу:

— А я подумала...

— Ты — мой бриллиант!

— Ох!

— На что хоть заключали пари?

Виктория жалобно прошептала:

— На тебя. Если согласишься тянуть, то я никогда с тобой больше встречаться не буду.

— Я приблизительно так и подумал.

Вдруг впереди них раздался шлепок, послышался негодующий Ольгин возглас:

— Забирай от меня, Виктория, бриллиантовый подарок для своего чмо. Ты выиграла пари.

На тротуаре лежали бриллиантовое колье и пристегнутые к нему сережки. Виктория хотела нагнуться и поднять свалившийся с неба презент, но Федор ее опередил. Носком ботинка он поддал его, и колье, теряя на асфальте прозрачные камушки, улетело в кусты.

— Зря ты так, — осуждающе сказала Виктория, — от подарка не отказываются, тем более ты его заслужил.

Федор рассмеялся и показал на ближайший взгорок.

— Яс утра в кустах сидел, наблюдал за домом. У старика была еще одна, третья, копия. Не только в футляре, но и на хрюке были подделки. Так что когда вы предложили мне выбирать, выбирать там не из чего было. Настоящее колье на хрюшке он под носом у Оленьки подменил. Купец, одним словом. Купил красиво он всех нас.

Когда Федор произнес эти слова, они с Викторией проходили мимо «Тойоты», стоявшей на обочине дороги. Из машины высунулась головка Ии.

— Купил, да не всех.

Ия откровенно наслаждалась произведенным впечатлением. На сиденье рядом с нею Федор увидел красный футляр для драгоценностей.

— Настоящие камушки у меня! — сказала она.

— У тебя искусная подделка! — рассмеялся Федор.

Лицо у Ии вытянулось.

— А где же тогда подлинник?

С ловкостью фокусника Федор вытащил из кармана точно такое же колье, которое недавно пнул ногой.

— Вот он.

— Я так и знала! — воскликнула Ия и резко ударила по руке Федора.

Драгоценности и сережки на долю секунды оказались в воздухе. Как ястреб, сгребла свою добычу Ия. ^Тойота» взвизгнула покрышками и, оставив на асфальте паленый след резины, торпедой унеслась вперед.

— Федя! — воскликнула Виктория. — Мы же с тобой договорились, что ты никогда, ни в чей карман... Ты мне можешь объяснить, что все это значит?

— Объясню. А это значит, что кое-кто оказался умнее тех, кто затеял этот розыгрыш. С большого каравая воробей утащил крошку.

Анатолий РАДОВ

ЯД РЕКИ

Вода журчит однообразную мелодию, убегая к далекому морю; она еще вернется сюда, чтобы замкнуть круг. Вернулся и я.

На том берегу лес, отбрасывающий зеленую тень на половину реки, зовущий в свою волшебную мглу и прохладу; я безразлично смотрю на него. Прости, лес, я вернулся не к тебе. Я вернулся к реке.

Солнце лениво нежится в зените, потягиваясь во все стороны лучами, и недовольно смотрит на маленькую тучку, крадущуюся у самого горизонта. Оно не любит тучки.

Я недовольно смотрю, как по бегущей глади реки прыгают слепящие зайчики, и от этого река кажется доброй и игривой. Я не люблю ложь. Разве ты не знаешь, река, что меня нельзя обмануть? Мне давно известно, что скрывает твоя глубина. С того дня, как в меня проник твой яд.

Впереди широко шагает отец, я семеню босиком следом, едва поспевая; в моих ручонках туда-сюда дергаются коричневые сандалии. Усталый и запыхавшийся, но как никогда счастливый — мы с отцом идем на речку купаться. И не просто купаться, а плескаться, барахтаться и даже нырять. Так сказал отец. А он никогда не обманывает.

Мы идем уже так долго, я до боли тяну вверх голову, пытаясь наконец-то разглядеть блестящую, как чешуя огромной рыбины, реку. И вот она!

От нее веет прохладой и счастьем. Веселый смех купающихся, звонкие перекаты, таинственный запах сырого прибрежного песка, совсем другой мир, другая планета в миллионе световых лет от пыльного, грохочущего, задыхающегося в смраде города. Я смеюсь и смотрю на отца. Он улыбается в ответ. И в этот миг на всей планете нет людей счастливей.

Я бросаю сандалии и бегу к прохладной воде. Ноги до щиколоток проваливаются в теплый, бархатный песок, еще два шага, песок становится холодным, еще шаг, и я врываюсь в реку, поднимая миллионы капелек-брызг. Целый взрыв счастья!

Вода бросает в дрожь, я невольно сжимаюсь, но я знаю, нужно подождать всего полминутки, и станет тепло. Я знаю это из собственного опыта, и горжусь этим. Я не какая-то там малышня. Мне уже четыре, и на речке я уже во второй раз.

Я подпрыгиваю вверх и, падая, бью ладошками по воде. Крепкие руки подхватывают меня и поднимают высоко над водой. Отец. Наверное, опять не успел достать из пакета огромное полотенце и расстелить его на песке, ну ничего, сейчас вытащит меня на берег, расстелет, и потом мы вдвоем вернемся в реку, держась за руки. Ну что со мной может случиться, папа? Я ведь уже взрослый.

Мы возвращаемся. Полотенце разложено и придавлено в уголках плоскими камешками, и теперь только река, только оголтелое безумие, пока губы