Искатель, 2008 № 09 - Журнал «Искатель»

Я ныряю ко дну, достаю камешки и снова бросаю их в воду, я плаваю по-собачьи вокруг отца, я бью ладошками по воде, я грустно посматриваю туда, где быстрое течение.

Там можно просто лежать на воде не шевелясь, и она сама будет нести тебя вперед и вперед, там настоящая река. Отец вытаскивает меня на берег и усаживает на полотенце, и я, зажмурившись, подставляю лицо солнцу. Пусть оно меня просушит, уберет дрожь тела, и я снова смогу вернуться в реку.

Отец ложится рядом и кидает на лицо белую майку, он любит загорать, но почему-то всегда закрывает лицо. А ведь это так здорово, зажмуриться и, как подсолнух, повернуться прямо к солнцу. Я поднимаю горстки песка и смотрю, как он сыплется вниз, раздуваемый ветерком. Одна горстка, четыре, десять — я поднимаю глаза и смотрю туда, где быстрое течение, медленно перевожу взгляд на отца. Нет. Еще рано. Одиннадцатая горстка, двадцать вторая...

Я осторожно поднимаюсь на ноги, стараясь не пошевелить огромное полотенце. Отец не поднял руку, не стянул майку с лица и не спросил, куда я. Я осторожен, я очень хочу в настоящую реку.

Солнце ласково касается моей спины, ветерок легко колышет тонкие волосы, я делаю несколько шагов и оборачиваюсь. Как хорошо, что майка на месте! Еще несколько торопливых шагов, и вода мягко обнимает меня. Я падаю вперед и гребу по-собачьи руками, жаль, что не умею по-другому, быстрее бы добрался до нее, до настоящей реки. А так, нужно немножко подождать, немного потерпеть, и река подхватит тебя и понесет на своей сверкающей спине далеко, а тебе нужно только распластаться и радоваться. Я видел, так делают все на настоящей реке.

Немного устают руки, но это ничего. Вот уже и течение, и оно подхватывает меня, а я раскидываю руки и смеюсь. Вода врывается в рот, я резко выплевываю, ее и мне вдруг становится страшно. Я начинаю суматошно грести. Во рту снова мерзкая вода. Я выплевываю и трясу головой, руки тяжелеют. Река сбрасывает добрую маску, и я вдруг вижу ее настоящее лицо. Грязное и грозное, искривленное в довольной усмешке, злой блеск ослепляет, невероятная сила тянет к себе. Я пытаюсь закричать, и мой крик захлебывается речной мутью, а в сердечко врывается ужас. Я судорожно втягиваю в себя кислород, но он уже прочно связан с двумя атомами водорода, и не несет спасения. Я тяну его в себя все сильнее и сильнее, тело заходится дрожью, перед глазами красные и фиолетовые вспышки, мне хочется реветь. В сердце взрывается водородная бомба, и я перестаю чувствовать его, мои глаза окутывает мгла...

Вокруг красно-фиолетовое небо, в легких ужасная боль, мне хочется кашлять, и я кашляю, кашляю, кашляю... Сильный удар по спине, еще один. Мне же больно!

Кто-то зовет меня, я прислушиваюсь. Как же далеко! Совсем не расслышать. И вдруг в меня врывается разрушающая волна шума, и я от страха сжимаюсь в комок.

Красно-фиолетовое небо распадается на пушистые кругляшки, они, тускнея, носятся туда-сюда, а за ними я вижу один большой темный овал. Я вглядываюсь в него.

Это лицо моего отца. Оно трясется. Мой отец рыдает.

Я вернулся к тебе, река. Прости, лес, прости, солнце, я вернулся к реке.

За окнами пасмурный день, накрапывает мелкий дождь, и порывистый ветер грубо раскачивает крону одинокого тополя, стоящего в школьном дворе. Я смотрю на него, и мне его жаль. Когда-нибудь это дерево спилят, пусть это даже произойдет после того, как все сидящие в этом классе умрут, но мне его жаль. Фоном звучит речь учительницы, я не слушаю. Зачем? Умножающий знания — умножает скорбь. Мне достаточно и моей. В мой мозг проникает что-то знакомое, я удивленно осматриваюсь. Весь класс смеется. Я грустно улыбаюсь и перевожу взгляд на учительницу. Оказывается, она уже трижды назвала мою фамилию.

— Тише, он спит, — обращается биологичка к классу, и тот взрывается новой волной смеха.

— Анет, проснулся. — Она поправляет свои нелепые очки. — Ну тогда, уважаемый, прошу к доске. Повторите-ка все, что я сейчас рассказывала.

Я поднимаюсь и, неуклюже свалив на пол учебник, плетусь к доске, исписанной мелом. Класс просто заходится в хохоте. Как же, придурок не поднял учебник, и не заметил, наверное. Учительница, желчно улыбаясь, смотрит на меня, готовая провести очередную экзекуцию моего самоуважения. Я подхожу вплотную к доске и смешно разворачиваюсь.

— Итак, о чем я только что говорила?

Я игнорирую ее вопрос, я смотрю в конец класса, на стенке появляются два фиолетовых пушистых ядрика, они смешно скачут вверх-вниз. Еще один, красный, лежит на последней парте, но я знаю, это только начало. Сейчас их здесь будут десятки, и тогда я отвечу ей.

«Сейчас я опозорю этого придурка», — думает биологичка.

— Так что я рассказывала? — повторяет она вопрос.

Я улыбаюсь, глядя на смешную суматоху красных и фиолетовых ядриков.

— Вы рассказывали, что ваш муж последние три дня пьет, а вчера забрал деньги, отложенные на новый пылесос. Вы рассказывали, что последний секс у вас был четыре месяца назад, и муж не смог вам доставить удовольствие. Еще вы говорили, что когда вы мастурбируете, вы думаете о Зольском из десятого «б».

«Боже!» — кричит ее мозг.

— Заткнись, сучонок! — орет биологичка — Вон из класса!

Класс застывает в катарсисе, пережевывая только что произошедшее. За семь лет ядрики еще ни разу не играли со мною в школе, и мне немного не по себе. Мне даже жаль ее, хотя она за последний год и унижала меня на всю катушку, но все же больше мне жаль дерево. Когда-нибудь его спилят, это никого никогда не унижавшее дерево.

Я возвращаюсь к парте, поднимаю учебник и, кинув его в пакет, иду к выходу, опустив глаза. На душе мерзко, зря я все это, нужно было, как обычно, доиграть роль клоуна, но разве можно остановить игру ядриков?

— Чтобы тебя здесь больше не было! — хрипло говорит учительница, когда я прохожу мимо нее.

«Чтобы ты сдох, скотина, кто бы ты ни был», — плюется в меня ее мозг.

Я выхожу из класса и закрываю дверь. В коридоре полумрак, тихо и пусто, ядрики тускнеют и теряются в темных углах. Я медленно бреду к выходу, я хочу домой, я так устал.

Во дворе школы мне кивает высокий тополь, и я грустно улыбаюсь