Искатель, 2011 №3 - Владимир Соколов

— Ты, Слоник, пока не подсматривай, потом увидишь, что получится. Это тебе сюрпризик такой будет, — сказал Зяма приятелю, и тот покорно отвернулся.

Через минуту-другую «шедевр» был готов, и Зяма выбил ногой бутылку, после чего двери резко захлопнулись.

— «Не слон я», — прочитал Слон.

— Ах-ха-ха-ха! — заржал Зяма, тыкая пальцем в товарища. — Слоник говорит, что он не слон, а сам штиблеты сорок пятого размера носит! Вот умора! Какой же ты, Костя, не слон? Самый настоящий слонище!

— Не слон я, — зло повторил Костя и засунул руки в карманы. Он очень не любил свое прозвище и стеснялся размера своей обуви. Но приходилось терпеть, поскольку кроме Зямы, Пона и Юрца друзей у него не было, а в их компании повелось называть друг друга по кличкам.

— Заткнись, Зяма. — Костя представил, как будут смеяться, прочитав надпись, Пон и Юрец, и ему стало тоскливо.

— Сейчас ты сотрешь это, понял?

— А если не сотру? — Зяма ухмыльнулся и ловко перекинул ножичек из левой руки в правую.

— Сотрешь, — твердо сказал Костя.

Уж перочинным-то ножиком его испугать было трудно. Он собрался и приготовился применить один из своих коронных приемов, но в этот момент лицо Зямы изменилось. Выпучив глаза, тот открывал и закрывал рот, силясь сказать что-то. Сначала Костя, зная натуру своего дружка, подумал, что это очередная уловка. Однако Зяма, прижавшийся спиной к дверям, был явно чем-то напуган. На всякий случай Костя отступил на шаг, и только потом обернулся. За грязным стеклом, освещенное призрачным светом, в перевернутом положении колебалось лицо той самой девчонки, которую они некоторое время назад выпихнули из тамбура. Перекрученные плети волос свисали вниз, и на них, цепко ухватившись лапами, висел черный котенок с белыми усами и белым же неровным бантиком на груди. Котенок шипел. Его нестерпимое шипение быстро заполнило маленькое пространство тамбура, впиталось в металлические стены, заползло под панели потолка и пола и вмиг подчинило себе все механизмы, среди которых первым откликнулся компрессор: двери, к которым прислонился Зяма, открылись. Зяма качнулся чуть-чуть вперед, а потом стал медленно заваливаться назад в распахнутую ночь. Костя рванулся, чтобы удержать приятеля, но рука напоролась на лезвие ножа, — почувствовав укол, он отдернул ее; время, до того текшее неспешно, вдруг пустилось вскачь, и... спустя мгновение помогать уже было некому.

Костя стоял, упершись руками в закрытые двери, где на стеклах светились красноватым светом надписи «не писоться» и «не слон я». Тонкая струйка крови текла из ладони.

...Ни страха, ни удивления не почувствовала Ольга, когда что-то подхватило ее с асфальта платформы и подняло на крышу электрички. С того момента, когда она неожиданно для себя подчинилась наглым требованиям парней и справила в тамбуре малую нужду, все происходящее вокруг стало неважным. Это была какая-то очень плохая копия видеофильма, в которой из-за низкого качества некоторые эпизоды исчезают, другие становятся совершенно нереальными, и связующая логическая нить рвется. И подъем вверх происходил не с ней, а с героиней этого видеофильма.

Оля зажмурилась с надеждой, что сейчас очнется и окажется дома на диване перед мерцающим экраном телевизора. Но, приоткрыв веки, она увидела перед собой не знакомую домашнюю обстановку, а белесое в отраженном вагонном свете переплетение каких-то нитей, сквозь которое на нее в упор смотрели красносмородиновые глаза. Потом она увидела мохнатые лапки с кожаными пальчиками, из которых тянулись паутинки, все гуще ее опутывающие.

Оля поняла, что только благодаря этим многочисленным ниточкам она удерживается на крыше вагона. Мимо проносились гнущиеся под ветром ветки деревьев, наверху зловеще раскачивались и щелкали серые, дышащие электричеством провода, а рядом лежал полупрозрачный кокон, внутри которого Оля сумела разглядеть неподвижное тельце котенка.

Медовый Ткач наконец-то закончил плести узор вокруг большой добычи. Теперь можно было и насладиться медом. Проведя пальчиками по высунувшимся ушкам, он раздвинул паутину в центре узора и просунул в образовавшееся отверстие юркий язычок.

В кино или во сне можно быть кем угодно. Можно бегать по воде и парить над землей, можно сражаться с фантастическими чудищами и побеждать своих самых давних врагов. Во сне чувство страха притупляется, ведь самое страшное остается там, в реальной жизни. А здесь какое-то непонятно-смешное существо как бы угрожает. Когда глаза существа приблизились вплотную к дыре в коконе и перед лицом Ольги зазмеился язычок, она, недолго думая, ловко прищемила его кончик большим и указательным пальцами и резко крутанула.

Неожиданный импульс боли пронзил Медового Ткача, и он отпрянул, испытав почти то же чувство, которое служило медом всем представителям его племени. Медом для Ткачей был страх. Они никогда не питались плотью пойманной добычи. За грудиной, перед упорным трехкамерным сердцем у каждого из представителей этого древнего вида располагался плоский железистый орган. И когда добыча трепетала и дрожала от беспомощности, орган набухал и увеличивался, чутко улавливая страх, излучаемый жертвой в процессе агонии и перед смертью. Под действием плененной эмоции в загрудинной железе начинали вырабатываться питательные вещества, поддерживающие жизнь в телах Ткачей.

Но Медовый Ткач с голицынской пустоши совершил роковую ошибку: он попытался справиться старым способом с новым для него объектом. Теперь Ткач был на грани испуга. Древний инстинкт подсказал ему, что ни в коем случае нельзя поддаваться этому чувству, потому что самому можно стать жертвой.

Он поднял свой полуметровый хвост, еще выше высунул ушки, из последних сил исторг из гортани отпугивающий крик и хлестанул странную добычу, стремясь смести источник ошибки со своей территории. Но новый импульс боли, доселе не знакомый ни ему, ни его предкам, пронзил Медового Ткача. И волны липкого страха захлестнули древнее существо. Уже свисая с крыши мчащейся электрички на тонких и прочных нитях, Ткач почувствовал, как железа у него за грудиной съеживается и начинает необычно часто пульсировать...

— Что-то ты, Слон, бледный какой-то. — Юрец протянул подсевшему Косте пачку сигарет. — И ладонь, смотрю, раскровил. Опять, что ли, с Зямой поцапался?

Костя взял трясущимися руками сигарету и прикурил от зажигалки Пона.

— Где он там застрял? — Юрец пнул Костю в бок. — Успели бы до Звенигорода пару партеек сыгрануть.

Костя снова ничего не ответил, лишь неопределенно махнул рукой куда-то в сторону и, не мигая, уставился в пол прямо перед собой.

— Пон-то наш весь испереживался, что кралю рано отпустили. Я ему толкую, что в общаге нас лучшие во всем Поречье телки дожидаются, а он на бледную дохлятину позарился. — Юрец манерно скривился.

— А чего ж ты сам эту «дохлятину» в шейку поцеловал? — съехидничал Пон.

— Дурко ты.