Искатель, 2012 №6 - Татьяна Косова

от меня нужно нечто вполне определенное, а не пустопорожние разговоры об истории государства и международной политике. Я ведь не скрывал, что работал по ракетной части... Вот он и стал задавать вопросы... Я сложил два и два и, как вы, решил сначала, что это человек из Мосада. А может, из Шабака...

— Шабак...

— Служба общей безопасности, — пояснил Гинзбург. — Мосад — это внешняя разведка, вроде ГРУ. А Шабак — разведка внутренняя, контрразведка, если угодно. Все это неважно, я достаточно быстро понял, что ни там, ни там Кахалани не работал, а скорее — на какую-то из компаний-жуликов, они ведь за эти годы не исчезли, просто методы работы изменили. Не знаю, когда там на меня обратили внимание. Может, они просто отслеживают, кто из наших приходит устраиваться в серьезные фирмы, изучают автобиографии. И если находят объект перспективным... Тогда приходит такой вот Кахалани и вызывает на откровенность.

— И вы...

— Я сделал вид, что думаю над предложением.

— Он вам что-то успел предложить?

— Да, это было на шестой, кажется, раз: я им разработки, они мне пятнадцать процентов прибыли... если будет прибыль.

— Вы согласились?

— Я ему сказал, это было за день до... Сказал: не получится у нас соглашение. Я не собираюсь ничего продавать. Это мое и останется моим. Мне работа нужна, работа в такой компании, где я мог бы свои идеи не продавать за гроши, а разрабатывать. Сам. Ты можешь меня в такую компанию устроить? В «Рафаэл», скажем? На фирму «Элькон»? В Нахаль-сорек, на худой конец? Не можешь? Так за каким чертом я тебе... Мы действительно повздорили, следователь это раскопал и решил: вот, мол, мотив.

— В полиции выяснили, что...

— Что Кахалани мне сделку предлагал? Нет, конечно. Во всяком случае, ни на одном из допросов об этом и речи не возникало. Следователь меня все время спрашивал, какие у меня с Кахалани были отношения, почему мы ссорились, и чего он от меня хотел, а я от него...

— Надо было сказать!

— Да? И дать Берману реальную против меня же улику — мотив? Поймите, Александр, я был уверен, совершенно уверен, что убил этого человека! Не хотел, да. Стрелял в воздух, я это точно помнил! Но ведь почему-то попал! Наповал убил человека!

— Успокойтесь, пожалуйста, Миша, успокойтесь, — бормотал Карпухин.

— Да я спокоен, — понизил голос Гинзбург. — Сейчас я уже спокоен. Почти. А тогда... Представьте: стою, как обычно, дежурство только началось, вдруг вижу — идет Кахалани, чемодан тащит. Тяжелый... Нет, я понимаю, конечно, что у электрика... он не первый раз... но все равно — почему чемодан? Идет и смотрит на меня презрительным взглядом — мол, не захотел ты на мое предложение соглашаться, так я тебе другую жизнь устрою. Не знаю, почему я так подумал: пойдет сейчас к директору, наплетет обо мне какие-нибудь гадости, а здесь с нашими не очень-то церемонятся, есть жалоба — все, уходи, а без работы, вы понимаете...

— Погодите, Миша, — сказал Карпухин. — Разве директор школы мог вас уволить? Вы же не его работник, а охранной фирмы?

— Да какая разница, — поморщился Гинзбург. — Кахалани жалуется директору, директор звонит Ройтману, а тот мне в руки письмо об увольнении. Это быстро... И такая меня злость взяла! Я ему говорю: «Чемодан открой!» Все по инструкции, мало ли что я его лично знаю... Он на меня смотрит, я на него. Дуэль. Кто кого. Он небрежно мне кивает и идет себе дальше. Ах так? Я кричу вслед: «Покажи чемодан!» Знаете, мне в тот момент действительно начало казаться, что в чемодане бомба — почему он такой тяжелый, почему Кахалани так бережно его держит, почему не хочет показать?.. Он повернулся ко мне спиной и пошел к школе. Идет и ждет, наверно, что я подбегу и скажу: «Не говори с директором, хорошо, я согласен на твои вшивые пятнадцать процентов»... Вот тогда у меня перед глазами красные круги появились... Давно я так не... В юности разве что, когда при мне Юрка с соседнего двора принялся обнимать Алю, которая мне очень нравилась. Она его отталкивала, а он... У меня в глазах потемнело, а что было дальше — не помню. В результате мы оба в травмопункте оказались: он с переломом носа, а я с сотрясением мозга... Но я о чем... Я кричу, а Кахалани даже не оборачивается, идет быстрее, почти бежит. Ну хорошо, ты так, тогда и я по инструкции. Достаю пистолет, это я помню, по секундам отпечаталось, навсегда... Мне казалось, что я все ужасно медленно делаю... Снимаю с предохранителя... Поднимаю ствол повыше, чтобы не дай бог... И дважды...

Гинзбург замолчал, смотрел на Карпухина широко раскрытыми глазами, и казалось, не видел он перед собой ничего — ни гостя своего, ни кухни, а только спину убегавшего электрика и свою руку с оружием.

«Широко закрытые глаза», — вспомнилось Карпухину название последней работы Кубрика, он хотел посмотреть этот фильм, даже билет в «России» заказал, но они с Руфочкой не пошли — Сима подхватила в тот день инфекцию, поднялась температура... Так он фильм и не увидел. Может, там и не было ничего о человеке, смотревшем перед собой, а видевшем только то, что в душе...

— Я и подумать не мог, что в это время меня проверять придут, — неожиданно спокойным голосом сказал Гинзбург и добавил: — У вас сигареты не найдется?

— Сигареты? — опешил Карпухин. — Нет, я не курю. Но и вы вроде не курите?

— Не курю, — согласился Гинзбург. — А вот пару дней в камере провел... Там все курили и мне предлагали, было неудобно отказываться. Вот я и... Знаете, как ни странно — впервые в жизни.

— Понравилось?

— Нет. Но все равно... Тянуло. Все курили, и меня тянуло. И сейчас вдруг... Не обращайте внимания.

— Вы думаете, — сказал Карпухин, — его засудят?

— Кого? Баренштейна? Нет, думаю — нет. Он-то, в отличие от меня, Кахалани не знал, ситуацию оценил однозначно, действовал точно по инструкции... Наверно, его и не арестуют. Да ведь и сегодня — отпустили, верно? Честно, я был так оглушен, что не очень помню, что стало с Баренштейном.

— Под залог, — сказал Карпухин.

— Значит, выкрутится.

Помолчали. Карпухин пил кофе, Гинзбург доливал ему из термоса, и Карпухин хотел спросить — почему, ведь на столе стоял электрический чайник, а на полочке три банки с разными сортами растворимого кофе. Должно быть, взгляд его был достаточно красноречивым — Гинзбург улыбнулся отстраненной, будто не ему принадлежавшей улыбкой.

— Это мне Маша утром в суд принесла, — сказал он. —