Зарубежный детектив 2026-15 - Салли Эндрю

дистанцировался от всего происходящего. Целый день я размышлял: если что-нибудь станет для тебя невыносимым, можешь ли ты просто отстраниться от этого? И решил попробовать. Я вспоминал происшествия того лета, проигрывал их в голове: вот милый Бобби Коул и мертвый странник, вот я сталкиваю Морриса Энгдаля в карьер, вот Уоррен Редстоун убегает по эстакаде под дождем, вот мы ездим на лошадях с Джинджер Френч, а вот Карл Брандт на своем «триумфе» врезается в тополь… Я ничего не запомнил из похоронной службы, кроме того, что длилась она целую вечность. Люди поднимались на кафедру и что-то говорили — позже я узнал, что они делились прекрасными воспоминаниями об Ариэли — но я ничего не слышал. Все пели, и я, наверное, тоже, потому что музыка, которая в меня проникала, была знакомой. Не помню ни слова из того, что говорил пастор Стивенс, но у меня осталось ощущение, что это было вполне приемлемо, хотя и суховато.

Наконец мы всей семьей вышли на жару, сели в раскаленный «паккард», обливаясь потом, дождались, пока гроб Ариэли погрузят в катафалк Ван дер Вааля, и поехали на кладбище.

В тот день я надеялся на чудо, надеялся, что испытаю что-нибудь вроде той радости, которая наполнила меня в воскресенье, когда мой отец вышел и произнес свою краткую, чудесную проповедь. Если не радость, то, по крайней мере, умиротворение. Но когда мы вошли в кладбищенские ворота, я почувствовал только горе, пронизывающее насквозь. А увидев могилу, ощутил полное опустошение. Почему-то я представлял ее такой, как сказал Гас, — прекрасный ларец, вырезанный в земле. Конечно, с точки зрения геометрии она была образцовой — правильный прямоугольник с углами в девяносто градусов и ровными сторонами, со стенками, точно перпендикулярными дну, но то была всего лишь дыра в земле.

Пастор Стивенс провел у могилы службу, по счастью, оказавшуюся короткой, и мы собрались уходить. Это было сложнее всего. Покинуть Ариэль. Я понимал, что ее душа давно освободилась, но допустить мысль, что ее, которую я знал всю свою жизнь, — забавную, добрую, умную, отзывчивую и прелестную — допустить мысль, что мою сестру положат в могилу, засыплют землей и оставят одну, было слишком тяжело. Я заплакал. Я не хотел, чтобы меня видели таким, опустил глаза и пошел к машине, Джейк следом. Мы залезли в «паккард», и тут я услышал, как плачет мать, увидел, как отец берет ее за руку и тоже плачет.

Я взглянул на Джейка. Его глаза были сухими, и я понял, что он за целый день ни разу не заплакал. Я удивился, но удивляться мне пришлось недолго.

35

Мы вернулись в церковь, где в общинном зале были расставлены круглые столы и стулья. На кухне приготовили угощение — ветчину и жареную курицу, запеченный картофель и пирог из фасоли, салаты, рулеты, печенье и десерты. Из напитков были холодный лимонад, «кулэйд» и кофе. К тому времени мы успокоились. Все, кроме матери. Она уже не плакала, но скорбь тяжким бременем лежала на каждой черте ее лица, а ступала она, словно человек, долго пробывший в пустыне без воды. Отец стоял с одной стороны от нее, а дедушка — с другой, и я понял, что они боятся, как бы она не упала. Они поскорее усадили ее за стол, а Лиз, Джейк и я сели рядом.

Кто-то занял места за столами, кто-то стоял и разговаривал, но никто не принимался за угощение, поскольку благословение еще не было произнесено. Насколько мне известно, это входило в обязанности отца, который, усадив мать, спокойно беседовал с диаконом Гризвольдом. Хотя люди говорили приглушенными голосами, сообразуясь с торжественностью минуты, в зале было довольно шумно.

Амелия Клемент отошла от мужа и направилась в нашу сторону, за ней в некотором отдалении следовал Питер. Миссис Клемент подсела к моей матери и негромко заговорила с ней. Питер встал неподалеку от меня, и я понял, что он хочет поговорить. Я встал и подошел к нему.

— Я очень скорблю о твоей сестре, — сказал он.

— Да, спасибо.

— Знаешь, мой папа научил меня обращаться с моторами и всякому такому. Показал, как их разбирать и собирать обратно, как выяснить, что не так, если они не работают. Будет здорово, если ты придешь и мы покопаемся в них вместе.

Я вспомнил день, когда стоял в дверях сарая мистера Клемента и с удивлением смотрел на все эти разобранные механизмы, а потом увидел синяки на лице Питера и его матери, и я подумал, как мне стало их жалко и как испугался я за их семью. Тогда я подумал, что моя семья лучше, она исключительная, и разрушить ее невозможно. Тот день словно бы остался в какой-то другой эпохе. Теперь я видел на лице Питера, вероятно, точно такое же выражение, с которым я смотрел на него тогда, и я понял, что он боится за меня и за мою семью, и небезосновательно.

— Разумеется, — ответил я, но про себя подумал: «Вряд ли».

Миссис Клемент поднялась, на мгновение взяла мою мать за руку, а потом вернулась к мужу, Питер последовал за ней.

Мой отец вернулся к столу, но не сел.

— Минуту внимания, пожалуйста! — произнес диакон Гризвольд. — Я бы хотел попросить пастора Драма, чтобы он благословил нашу трапезу.

Все стихло.

Отец собрался с духом. Перед молитвой ему всегда требовалось мгновение тишины. Благословения, которые произносил мой отец, относились не только к пище, непосредственно стоявшей на столе, но напоминали обо всем, за что нам следует быть благодарными, а также о тех, кому повезло меньше нас.

И тут посреди тишины, пока отец мысленно подбирал подобающие слова, раздался голос матери.

— Ради Бога, Натан, — сказала она, — неужели ты не можешь хотя бы раз произнести обычное благословение?

Тишина в зале стала совсем иной. Я открыл глаза и увидел, что все смотрят. Смотрят на Драмов. На семью священника. Смотрят на нас, словно на бедствие, происходящее у них перед глазами.

Отец откашлялся и промолвил:

— Кто-нибудь еще хотел бы произнести благословение?

Никто не ответил, и тишина стала еще более грозной.

И вдруг неподалеку от меня чей-то звонкий голосок ответил:

— Я произнесу благословение.

Я остолбенел, потому что — Боже правый — это говорил мой брат, заика Джейк. Он не стал дожидаться отцовского позволения. Просто поднялся со стула и склонил голову.

Я оглядел присутствующих. Никто из них не мог заставить себя зажмуриться и не смотреть на катастрофу, которая вот-вот случится, а я взмолился —