Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

– Я собиралась ещё раз его осмотреть, – пробормотала я. – И Рамзеса тоже. Она мне не позволила…

Эмерсон взял меня за руку. Его голос, казалось, доносился издалека.

– Она не это имела в виду, Пибоди, знаешь ли.

– Да, так и было. О, Эмерсон, неужели я ошибалась? Я искренне верила, что действую ради блага… ради их же блага… – Громкий зевок прервал мою речь, и только тогда на меня обрушилась истина. – Чёрт возьми, Эмерсон! Ты подсыпал лауданум в молоко. Как…

– Спи спокойно, любимая. – Я почувствовала, как его губы коснулись моей щеки — и больше ничего.

Я проснулась раньше остальных — отдохнувшей и готовой снова взять бразды правления в свои руки. Эмерсон крепко спал; он не пошевелился даже после поцелуя в небритую щёку, поэтому я потихоньку оделась и на цыпочках вышла.

Остальные пребывали в том же состоянии, что и Эмерсон – даже Давид, чей двоюродный брат Ахмет взял на себя обязанности охранника. Я постояла немного у кровати Рамзеса, глядя на него сверху вниз. Нефрет, должно быть, заставила его принять лауданум или какое-то из своих новомодных лекарств, потому что он крепко спал. Когда я откинула с его лица спутанные кудри, он лишь пробормотал что-то невнятное и улыбнулся.

Я сидела на веранде, усердно делая записи, когда подъехали Сайрус и Кэтрин: Сайрус — на своей любимой кобыле Куини, а Кэтрин – на спокойном пони с широкой спиной. Её соломенная шляпа была завязана под подбородком большим бантом, а сама она больше, чем когда-либо, напоминала милую кошечку.

Вскоре пришли Эмерсон и дети, и мы сели завтракать. Беседа постоянно прерывалась, и не только потому, что мы ели. В воздухе витала некая напряжённость. Я с облегчением увидела, что аппетит у Рамзеса нормальный, хотя ему было трудновато есть левой рукой. Я задавалась вопросом, как Нефрет заставила его носить перевязь, и не были ли его травмы более обширными, чем я предполагала, и не следует ли мне настоять на том, чтобы самой осмотреть его…

– Перевязь нужна только для защиты руки, тётя Амелия. Сама рука не повреждена.

Это были первые слова, которые Нефрет обратила ко мне с тех пор, как накануне вечером разразилась язвительными обвинениями. Её голубые глаза были встревоженными, а улыбка – робкой. Я тепло улыбнулась ей в ответ.

– Спасибо, дорогая, что успокоила меня. Я полностью уверена в твоём мастерстве. И спасибо, что ты так эффективно обо мне позаботилась. Я спала как младенец и проснулась буквально обновлённой.

– О, тётя Амелия, извини меня за то, что я сказала вчера вечером! Я не…

– Ты становишься слишком скучной, Нефрет, – Рамзес отодвинул тарелку. – И тратишь время зря. Вижу, матушка изложила свои мысли в обычной продуктивной манере, да ещё и письменно. Попросим её начать?

Я сложила бумаги в стопку и подняла их, жалея, что не догадалась сделать это до того, как на записи упал хищный взгляд моего сына. На страницах было немало зачёркнутых и исписанных строк. Сложность моих мыслительных процессов не поддаётся письменной организации. Однако я решила, что именно следует сказать, и не стала откладывать:

– Я согласна с Рамзесом: не стоит тратить время на извинения и сожаления. Если кто-то из нас и совершил ошибку, то она… э-э… он или она сделали это из лучших побуждений. Нет ничего более бесполезного, чем…

– Пибоди, – перебил Эмерсон, – умоляю. Откажись от афоризмов, если это в твоих силах.

Блеск его прекрасных голубых глаз был скорее весёлым, чем раздражённым. То же лёгкое веселье согревало и остальные лица — за исключением, конечно, Рамзеса. Однако выражение лица моего сына было не более бесстрастным, чем обычно, и я заключила, что мы снова в согласии, и все обиды забыты.

– Конечно, дорогой, – кивнула я. – Исхожу из того, что вы все знакомы с историей наших первых встреч с Сети. Рамзес рассказал Давиду и Нефрет, а Сайрус – Кэтрин? Хм-м, что ж, я так и думала. Мне удалось почерпнуть кое-какие дополнительные сведения во время моей… э-э… личной беседы с ним. После долгого и вдумчивого обсуждения этой беседы я выделила следующие факты, которые могут иметь отношение к делу: во-первых, у Сети действительно есть собственная коллекция древностей. Он говорил… э-э… – Я притворилась, что сверяюсь со своими записями. Хотя в этом не было необходимости; я никогда не забуду ни его слова, ни взгляд удивительных хамелеонски изменчивых глаз, сопровождавший их. – Он говорил: «Самое прекрасное я оставляю себе».[151]

Эмерсон издал глубокий гортанный рык, а Рамзес заметил с большей тактичностью, чем я ожидала:

– Папирус определённо соответствует его критериям. О чём ещё он говорил?

Я покачала головой, поймав ласковый, но критический взгляд Нефрет, и вздохнула.

– Что Эмерсон — один из немногих людей в мире, которые могут представлять для него опасность. Он не объяснил, почему. Он утверждал, что никогда не причинял вреда женщине. Он обещал… Нет, позвольте мне быть абсолютно точной. Он подразумевал, что больше никогда не будет вмешиваться в мои дела и причинять боль тем, кого я люблю.[152]

– Похоже, ты неправильно поняла, – сухо отрезал сын.

– Что ещё? – не унималась Нефрет.

– Что касается его знакомства с нашими индивидуальными привычками и личными делами… Ну, скажем так. Он достаточно хорошо знает Рамзеса, чтобы заподозрить, что тот заинтересовался искусством маскировки, и, таким образом, легко мог бы сойти за египтянина. Раз уж возникло подозрение, умный человек мог бы установить личность Али-Крысы. Как минимум, Али видели в Каире только тогда, когда мы там были. Я не могу придумать ничего другого, что могло бы нам помочь. Это правда, Нефрет.

Это была правда – по крайней мере, я искренне в это верила. Было бы несправедливо и неточно сказать, что я ошибалась, ведь в то время никто из нас не имел ни малейшего представления о… Но оправдания мне не к лицу. Я ошиблась, и цена, которую пришлось заплатить за эту ошибку, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Последовало задумчивое и (со стороны Нефрет) скептическое молчание. Однако никто не усомнился в моих словах. Наконец Рамзес произнёс:

– Это ни к чему нас