Десятая зима - Чжэн Чжи

– До.

– Почему ты не рассказывал этого раньше?

– Мне было стыдно рассказывать о таком, но я рассказал Цзяоцзяо. Она тебе не говорила?

На этот раз я не смог скрыть своего удивления.

– Никогда.

– Тогда никогда не говори об этом с Цзяоцзяо; будем считать, что я сегодня выпил лишку.

– Расскажи, – попросил я.

– Цзяоцзяо мне не поверила и пошла в ночной клуб, чтобы найти Хуан Шу. Вернулась и рассказала мне, что там к ней стал приставать какой-то гопник и что Хуан Шу помогла ей отбиться от него, а потом прогнала ее и сказала, чтобы больше она никогда не смела ходить в подобные заведения.

Оказывается, Цзывэй в конце концов простила Маленькую Ласточку. По словам Гао Лэя, он не ожидал, что это будет его последняя встреча с Хуан Шу. Я сказал:

– Вы двое – единственные, кто видел эту сторону Хуан Шу. Я вам завидую.

– Но она не такая. У нее не должно быть такой стороны, понимаешь?

– Бредятина, – сказал я.

Соучастники преступления, сколько бы лет ни прошло, могут соблюдать определенную договоренность: делать вид, что ничего не произошло. Печально то, что мы с Гао Лэем долгие годы оставались близкими друзьями. Даже когда наше общение сошло на нет, мы всегда первыми обращались друг к другу за помощью. После окончания учебы именно он поддерживал меня: одолжил мне денег, предоставил свою квартиру – и сделал нашу негласную договоренность о молчании еще мучительнее для нас обоих. После случившегося с Цинь Ли мы с Гао Лэем не разговаривали как минимум полгода. Только со смертью Хуан Шу снова стали близки. В 11 классе Гао Лэй случайно подслушал, как несколько выпускников обсуждают дело Хуан Шу в весьма вольных выражениях. Он ворвался к ним в комнату и устроил драку с восемью из них. Пока всех их не притащили к директору, ни один из них не понимал, что произошло и почему началась драка. До этого Гао Лэй несколько раз подходил ко мне, но я сознательно избегал его – или, точнее, избегал сам себя.

Когда Цинь Ли только выписали из больницы, мы с Фэн Сюэцзяо пытались навестить его, но Цинь Тянь закрывал дверь у нас перед носом. А Гао Лэй ни разу не пришел навестить его; он только попросил отца, и тот отправил кого-то с деньгами домой к Цинь Ли. Позже мы узнали, что Цинь Тянь не взял ни фэня.

Фэн Сюэцзяо однажды, заплакав, сказала мне, что хочет признаться отцу: это она виновата в том, что Цинь Ли оказался в таком состоянии. В тот момент я сам не понимал, почему всеми силами старался ее отговорить. Возможно, это была самозащита, а может быть, я не знал, как потом смотреть в глаза своим родителям. Я сказал Фэн Сюэцзяо, что, даже если взрослые все узнают, Цинь Ли не станет прежним. До этого я думал, что вырос и не боюсь ответственности, но всех нас охватил какой-то необъяснимый ужас, и чувство вины будет мучить нас всю оставшуюся жизнь.

В тот вечер Гао Лэй взял такси и уехал домой один. Он мог бы меня подвезти, нам было по пути. А я решил остаться там и поразмышлять о точности своих воспоминаний. На первом уровне было тридцать восемь ступенек, это совершенно точно. Даже если память меня подводит, двоих людей, у которых хватило смелости проверить это, давно уже нет. Я шел пешком – и по дороге домой сказал себе, что я просто тряпка. Ах да! С днем рождения, Хуан Шу.

…После перехода в восьмой класс Цинь Ли продолжал сидеть в углу, как бельмо на глазу для учителей. Он никогда не слушал на уроках. А когда его состояние улучшилось, снова возобновил привычку с головой уходить в чтение. Читал самые разные книги, от древнегреческой философии до трудов о тайнах Вселенной. Самой странной из них была «Инструкция по уходу за терминальными больными». Я никогда не спрашивал его об этом, поэтому не знал, что его дедушка в то время умирал. На каждом экзамене по естествознанию Цинь Ли всегда писал только последний, самый сложный вопрос и всегда указывал только правильный ответ, а не последовательность действий. В контрольных по китайскому и английскому он писал только сочинения; это был непонятный поток сознания, иногда длинный, иногда короткий, а иногда просто какое-нибудь странное стихотворение. Учителя ничего не могли с ним поделать, и, подозреваю, эти взрослые не могли понять, имеют они дело с гением или с безумцем. Иногда на самоподготовке я оглядывался на Цинь Ли и видел, как тот яростно что-то строчит в толстой розовой тетради, и она уже почти вся исписана. Лишь гораздо позже я узнал, что это был дневник, которым они обменивались с Хуан Шу. В то время среди подростков был популярен обмен дневниками. После поступления в старшую школу Фэн Сюэцзяо тоже предложила мне обмениваться с ней дневниками. Я написал в нем всего одно слово: «Скукотища». Неужели она не понимала, что такой взаимообмен возможен только между влюбленными?

После перехода в восьмой класс время понеслось быстрее. Все были заняты подготовкой к вступительным экзаменам в старшую школу «Юйин» годом позже, и самоподготовка продолжалась до девяти вечера. Мои оценки лучше не становились.

Я не понимал, что собирается делать Цинь Ли. Казалось, он махнул на себя рукой, но мы с Фэн Сюэцзяо не осмеливались спрашивать его об этом. Возможно, успеваемость и дальнейшая учеба стали для него неважны, его мысли были заняты делами потустороннего мира. Хотя ему тогда было всего двенадцать, книга «Инструкции по уходу за терминальными больными» и стихотворение «Мысли о дне рождения» подсказали мне, что юный Цинь Ли раньше всех нас задумался о жизни и смерти – той проблеме, которая вообще не должна интересовать в этом возрасте.

После начала учебного года моя классная руководительница, учительница Цуй, изменила мое положение в классе, назначив меня новым ответственным по предмету китайский язык. Я был несколько растерян, так как выступать на публике и давать указания другим не было моей сильной стороной. Более того, бывшей ответственной класса по китайскому языку, которую отстранили, была моя соседка по парте Фан Лю. Это привело к тому, что она стала относиться ко мне отвратительно, отказывалась со мной разговаривать и часто бормотала про себя, что я «лишил ее должности». Когда учительница Цуй на уроке прочла вслух мое сочинение, Фан Лю открыто раскритиковала его, назвав его мрачным, идейно депрессивным, чересчур заумным и не соответствующим экзаменационным требованиям. Я лишь