Ночи синего ужаса - Эрик Фуасье

как эта женщина согласилась пойти с ним, он не сводил глаз с ее пышной гривы цвета спелой пшеницы, с тонкой талии и налитой, слегка тяжеловесной груди. Все эти прелести, однако, не вызывали у него физического влечения. Вернее сказать, не внушали тривиального желания в том смысле, который в это вкладывают обычные люди. Нет, его зов плоти имел совсем иную природу. Он выбрал эту женщину потому, что она была похожа на ту, другую. Те же светлые волосы и кожа, те же пышные формы и круглое, простоватое, ничем не примечательное лицо. Ту, другую, звали Эмильена, и она служила горничной у его родителей. Уточним, впрочем, ради справедливости и дабы подчеркнуть захудалость дворянского семейства, что не столько горничной даже она была, сколько прислугой, выполнявшей все обязанности по хозяйству. И было это уже давно, в те времена, когда он, неуравновешенный подросток, томился бездельем в стенах провинциальной родительской усадьбы. Сколько лет тогда было Эмильене? Он, по правде говоря, и не знал. Наверное, года на четыре больше, чем ему самому. Или на пять. В общем, их разделяла именно такая разница в возрасте, какой хватало для того, чтобы девушка не обращала ни малейшего внимания на томные взгляды хозяйского сына. Все лето он украдкой следил за Эмильеной, пока она занималась делами по дому, и чувствовал, как вскипает кровь. Подсматривал в приоткрытые двери, в незавешенные окна или из-за деревьев в парке – отовсюду. День за днем бесстыдно шпионил за ней, ничего не подозревавшей, исподтишка, умирал от волнения при виде темных пятен, проступавших на одежде у нее под мышками, и капелек пота, поблескивавших на лбу, находил усладу в том, что воображал себе другие влажные уголки под юбками, и трепетал от одной мысли о том, чтобы запустить туда свои руки.

Как всегда, эти образы из далекого прошлого сейчас закружились вереницей, завертелись в его воспаленном мозгу. И он прекрасно знал, как остановить эту бешеную карусель. Но не хотел. По крайней мере, пока что. Этот этап нравился ему больше всего – кульминация приступа, высшая точка, когда воспоминания набрасываются несметной стаей маленьких, свирепых, ненасытных зверьков. Он позволял им приблизиться, окружить, броситься в атаку, подпускал вплотную… чтобы острее насладиться предвкушением их неминуемого поражения.

Да, он не собирался портить себе удовольствие излишней спешкой. В конце концов, времени у него было хоть отбавляй. Ибо эта женщина, в отличие от Эмильены, от него не сбежит. Она, обнаженная, вытянулась на узком матрасе, а ее руки и ноги были крепко привязаны к четырем столбикам кровати. Женщина наблюдала, как он расхаживает по комнате, и на ее губах играла дерзкая улыбка, которая ему сразу понравилась еще при первом их знакомстве.

Да, сейчас она ему улыбалась… пока что.

Глядя ей прямо в глаза, он начал не спеша развязывать галстук – ткань медленно скользила под пальцами, – затем склонился к ней:

– Грех, конечно, затыкать такой очаровательный ротик, вместо того чтобы им любоваться, – шепнул он женщине на ухо, – но мне не хотелось бы, чтобы ваши чарующие крики переполошили соседей.

– А без этого нельзя обойтись? Уверяю вас, я сумею сдержаться.

Протянув шелковую ткань между зубами женщины и завязав концы галстука у нее на затылке, он неприятно хихикнул:

– Не будьте так самонадеянны, голубушка. У боли и наслаждения есть кое-что общее – в опытных руках и то и другое не знает пределов.

Он отступил на несколько шагов, словно для того, чтобы обозреть итог своих трудов на расстоянии. Молодая женщина по-прежнему следила за ним взглядом и не подавала ни малейших признаков страха. Он мысленно похвалил себя за то, что сделал правильный выбор – до сих пор она вела себя идеально, – и склонил голову, как будто воздавая ей безмолвную дань уважения, а затем сунул руку во внутренний карман редингота[17]. Оттуда он извлек небольшой сверток-скатку из коричневой кожи, похожий на те, что в ходу у хирургов и домашних врачей. Сверток он положил на маленький столик у изголовья кровати и все с той же убийственной неспешностью принялся развязывать тесемки. Пленница на сей раз извернулась в путах, чтобы рассмотреть, чем он там занят. Когда скатка с кармашками полностью развернулась, явив на обозрение поблескивающие металлические инструменты, он отчетливо прочел в ее глазах смятение.

Эмильена…

Поначалу она тоже растерялась. Это было воскресным утром на излете августа. Его родители уехали в ближайший городок на мессу, а он под предлогом, что перегрелся на солнце и чувствует недомогание, остался в усадьбе. Недомогание было неподдельным и случилось перед самым их отъездом, что казалось вполне объяснимым – несколько недель все в окрестностях мучились от страшной жары, в парке умопомрачительно жужжали насекомые, и от всего этого густая кровь тяжело пульсировала у подростка в венах. Поначалу у него не было никакого внятного замысла, лишь жгучее желание вырваться из-под присмотра тех, кто имеет право диктовать ему, как себя вести, смутное стремление почувствовать себя наконец настоящим мужчиной.

Нет, он ничего не планировал заранее. Просто бродил по людской и заметил оставленную открытой дверь прачечной. Эмильена гладила белье. От жара нагретого утюга в сочетании со знойным воздухом из окон, открытых настежь, у нее раскраснелись щеки. Она расплела ленты на корсаже, чтобы легче было дышать. И он буквально задохнулся от белизны ее груди, от резкого контраста с загорелой шеей и предплечьями. Именно тогда, в темном коридоре унылой тюрьмы своего детства, он и почувствовал впервые предвестье того странного недуга, который с тех пор проявлялся приступами, терзавшими его постоянно.

Он вошел в прачечную на цыпочках, застав служанку врасплох, обнял ее сзади и поцеловал в шею, в том самом волнующем месте, где завивались короткие прядки волос, не забранные в пучок на затылке. Эмильена резко обернулась, и при виде его на ее лице отразилось смятение – та самая смесь тревоги, колебаний, сомнений, которую он только что разглядел в глазах блондинки, привязанной к кровати. Они с Эмильеной не обменялись ни словом. Время как будто зависло на несколько секунд. А потом чары вдруг рассеялись. Она порывисто отстранилась и уставилась на него с высокомерной насмешкой. Он сконфуженно попятился с видом ребенка, которого отчитали за шалость. Эмильена подхватила корзинку с выглаженным бельем и молча удалилась, оставив его стоять с опущенной головой и безвольно повисшими руками. А в коридорах старой, затерянной в глуши усадьбы еще долго металось эхо ее хлесткого, презрительного смеха.

Он и сегодня боялся услышать этот смех. Но теперь он знал, как его прервать раз и