Свидание на краю бесконечности - Ольга Геннадьевна Володарская

в больницу доставили, поздно было. — Он разгладил морщинистой рукой косынку и оставил ее, чтобы взять стопку газетных вырезок, перевязанных бечевкой. — Дядька Мустафа, самый большой мой узбекский друг, если не сказать старший брат, собирал статьи обо мне в ташкентской прессе. Я передовиком был, и он очень мной гордился. Когда я уезжал, сунул мне подборку, велел хранить.

— А кто это? — спросила Алиса, увидев последний предмет в тайнике: черно-белую фотографию смеющейся девушки.

— Фатима, моя первая любовь, — с нежностью проговорил он.

— Можно? — Когда дед кивнул, она взяла фото в руки, чтобы лучше рассмотреть. — Какая очаровательная барышня. Сколько ей тут?

— Тринадцать.

На этот возраст Фатима и выглядела. Тоненькая, остроносая, с ямочками на щеках, она не позировала, а искренне смеялась в камеру. Ее черные волосы были заплетены в косички, голову украшала тюбетейка, а уши — длинные сережки.

— Это отец ее сфотографировал, когда мы только переехали в Ташкент. Увидел девочку озорную, она носилась по улочке за кошкой, желая привязать к ее хвосту бант, остановил и сказал: «У москвички две косички, у узбечки двадцать пять!» Она русского не знала тогда, но все равно засмеялась. Тогда-то я в нее и влюбился.

— Сколько же тебе было?

— Пять.

— Ранний ты какой, дедуля.

— Любви все возрасты покорны. Забыла?

— И выбрал в дамы своего сердца взрослую барышню. Она уже на выданье была, наверное? В Средней Азии рано детей женили, не так ли?

— До революции, — разъяснил дед. — А при Советском Союзе раньше шестнадцати девушку замуж нельзя было выдавать ни в кавказских, ни в азиатских республиках. А с шестидесятых возраст вступления в брак до восемнадцати подняли, как и везде по стране. Так что нет, Фатима была даже не просватана. И я планировал стать ее мужем. Не только мечтал, понимаешь? Именно планировал. Просил девушку дождаться меня.

— А что она? — улыбнулась Алиса.

— Смеялась и гладила по голове. Но я не отставал. Даже папу просил сходить к ее отцу и попросить руки Фатимы. — Дед тоже усмехнулся. — Мне было девять, когда родители решили, что мы с мамой должны вернуться в Москву. При расставании с Фатимой я сказал, что мой отъезд ничего не меняет и я по-прежнему хочу видеть ее своей женой. Кольцо подарил из проволоки. Был уверен, моя невеста (я ее именно так воспринимал) дождется. Но через полгода отец сообщил, что Фатима просватана. В восемнадцать она вышла замуж.

— Твое сердце было разбито?

— На мелкие кусочки. И я велел себе ее разлюбить.

— Получилось?

— Думал, что да. Но в каждой девчонке, которая мне нравилась, было что-то от Фатимы. — Дед смотрел на фотографию не отрываясь, пока Алиса не перевернула ее и не увидела на обороте надпись: «Май 1942». — А вскоре умер отец, у мамы сахарный диабет развился на нервной почве, сгорел барак, в котором мы жили, и два соседа вместе с ним… Стало не до любовей!

— Но ты Фатиму не забыл, раз до сих пор хранишь ее фото? — Только ее, а не бывшей жены и сыновей. Они, получается, ничего не значили для Дмитрия Валентиновича? Дядька Мустафа — да, они — нет. — И не ради ли своей первой любви ты бросил семью и помчался в Ташкент?

— И да, и нет.

— Либо да, либо нет! — рассердилась Алиса. — Другого не дано!

— Когда я узнал о землетрясении в Ташкенте, то сразу подумал о Фатиме. Как она там? Не пострадала ли? Эпицентр находился в центре города, где махалля ее семьи!

— Махалля… Что это?

— Квартал, застроенный частными домами. Во времена моего детства в каждом была своя чайхана, в которой собирались старейшины, решающие вопросы самоуправления. Жители махалля держались вместе, как правило, роднились с соседями. Их объединяла или национальность, или ремесло. Отец Фатимы был искусным чеканщиком, и его, приехавшего с семьей из далекого кишлака, приняли в квартал ювелиров.

— Все, я поняла, — перебила его Алиса. — Давай о Фатиме, о которой ты подумал, едва узнал о землетрясении. Она не пострадала?

— Нет, хотя их махалля была частично разрушена. Но Фатима давно переехала в другой район города. Она вышла замуж не за своего, а за парня с завода, на котором работал мой отец. Собственно, он являлся его секретарем, через папу Ильяс с Фатимой и познакомился. Он татарин, единоверец, и семья была не против. Окружение тоже. Когда я нашел Фатиму, у нее уже было трое детей. — Дмитрий Валентинович исподлобья посмотрел на внучку. — Поэтому я ответил тебе неоднозначно. Да, я сорвался в Ташкент из-за Фатимы, но нет, не из-за нее я в нем остался.

— Ты бабушку совсем не любил, раз бросил?

— Не знаю. Иногда казалось, что чувства есть. И жили мы хорошо. Но мне, наверное, вообще не нужно было жениться. Я в браке задыхался. То, чем гордилась жена, моя должность, квартира, югославская стенка, не приносило мне радости.

— А дети? — напряженно спросила Алиса. — Тоже нет?

— Я их обожал. И никогда бы не бросил. Но мне не оставили выбора. — Внучка покачала головой. — Не согласна? Ты женщина, ты солидарна с бабушкой…

— Зачем ты вообще женился, если хотел для себя другой жизни?

— Не знал я тогда, чего хотел! Пришел из армии, мать похоронил, в техникуме отучился, на работу устроился, и тут она… Зоя! — Так звали бабушку. — Бойкая, веселая, хорошенькая! Но и порядочная, воспитанная, не какая-то финтифлюшка. Быстро она меня в оборот взяла. И родители ее поспособствовали этому — они нашу семью знали и выбор дочери одобряли, поэтому активно меня обрабатывали. Пора, мол, уже семью создавать, не мальчик уже (а мне двадцать три!). Мать про домашний уют мне нашептывала, отец про карьерную лестницу, по которой семейных быстрее продвигают. Не успел я оглянуться, как мы уже женаты. Через год Женька родился, еще через пять — Николяшка. И вот у меня и уютный дом, и карьера, и два сына прекрасных… А я несчастлив!

— Никогда не жалел о том, что из семьи ушел?

— Нужно было иначе себя повести, чтобы сохранить отношения хотя бы с сыновьями. Зоя меня в любом случае не простила бы, потому что ее я, как ни крути, бросил. Предал, как она посчитала.

— Бабушка ждала, что ты одумаешься и вернешься.

— Правда? И это после ультиматума? Неужели так хотела сохранить видимость идеальной семьи?

— Или так тебя любила, что готова была простить? Дед, бабушка ведь больше ни с кем не жила и, как говорит отец, даже не встречалась. А она красоткой долго оставалась… — Видя, как опускаются уголки дедовых губ, Алиса спохватилась: — Зря я