Игра легковерных - Лариса Владимировна Захарова

будущее. Уж, во всяком случае, не за Врангелем. И хочется думать, не за такими, как Феттер. Особенно помог мне Ванситарт в тридцатом году, когда англичане ввели эмбарго на торговлю с Советским Союзом и было нужно, было просто необходимо бороться за его отмену. А это значит, следовало создавать в «высоком лондонском кругу», как сказано в незабвенном «Онегине», мнение, что без русской свинины и русских мехов нельзя жить на белом свете. Это мнение должно кочевать по гостиным, сдабриваться разговорами, что советские русские вовсе не дикари, вот, посмотрите на посла Майского и его супругу, обычные европейцы, вполне воспитанные и образованные люди… И вообще, если бы Советы были… ну, чем их превратно считают, разве Нэнси Астор сопровождала бы мистера Шоу в его поездке в СССР? И приходилось галантно крутиться вокруг психопатки Астор, приходилось восхищаться ее красотой, умом и убеждениями религиозной сектантки и политической авантюристки. Все для того, чтобы потом в парламенте леди Астор, депутат от Плимута, говорила о необходимости отмены эмбарго на торговлю с Россией, стараясь убедить других депутатов. Вряд ли все решило только одно общественное мнение. Экономика Англии сразу ощутила результаты эмбарго на ввоз советских товаров. И в конце концов торговые отношения были возобновлены. Саймон, тогдашний министр иностранных дел, приписал этот успех себе, ну да бог с ним, с сэром Джоном».

Отсчитывая каждый шиллинг, расплатился за обед мсье Любимов. Улыбнулся старческой просветленной улыбкой. Славный человек, и, к счастью для себя, кажется, так и не осознал необратимость перемен.

Багратиони остался в зале один. Гурманствуя, смаковал кофе, тянул время.

Несколько дней назад Багратиони получил разрешение Центра на контакт с Дорном. Полтора года он присматривался к этому человеку. Потому-то и возобновил неожиданно для всех отношения с генералом Шатиловым, стал появляться в штабе «Лиги». Дорн, пожалуй, нравился Ивану Яковлевичу. Спокоен, корректен, исполнен достоинства. Слушая его лекции, Багратиони пришел к выводу, что Дорн великолепно владеет эзоповым языком — умение крайне полезное в разведке. Лишен суетливости — тоже похвально. Профессионал-разведчик, Багратиони замечал за Дорном некоторые промахи, но их можно списать, скажем, на молодость. А вот и он. Быстро прошел через зал, сделал вид, что не заметил князя, сел за самый дальний столик. Вот и Заботин уже спешит к нему, и ему, видимо, предлагает макрель и грибочки.

«Последнее, что стало известно о нем в Центре, оказалось слишком настораживающим, — размышлял Багратиони, исподволь наблюдая за Дорном. — Резидент, потерявший агентуру и сам, однако, уцелевший. Случайность или предательство? Демидов хочет знать наверняка. Он предлагает мне открыться Дорну. Если за этим последует провал, то… Спасать меня Москва не станет. Это я знаю. Мной готовы пожертвовать, чтобы просветить резидента, в котором, вероятно, заинтересованы уже больше, чем во мне? Разве мало жертв положено на алтарь Отечества, чтобы сожалеть еще об одной? — Багратиони стало горько. — Дзержинский никогда не пошел бы на столь крайний шаг. Нельзя же покоряться страху и подозрительности до такой степени, чтобы не доверять самым проверенным? К тому же связной уже приносил от Дорна разведданные. И кое-что передала ван Ловитц. Если бы Дорн оказался «перевертышем», он дал бы «дезу». Тем более Гейдрих сейчас делает все, чтобы скомпрометировать советских военных специалистов, особенно отмеченных дворянским происхождением. Списки Дорна оказались точными. Не стал бы «перевертыш» разоблачать вражеских агентов, ему за то головы не сносить. Да, Демидов осторожен, и правильно, поэтому и выжидали полтора года. Но раз СД отправило Дорна сюда, нужно искать, чем он будет полезен Центру здесь. В Германии он внедрялся последовательно, прошел путь от штурмовика до офицера службы безопасности. Начать здесь с нуля — значит потратить годы… Демидов считает, я должен помочь ему. А как, если молчать о главном?! Глупость! Как это у Киплинга? «Мы с тобою одной крови — ты и я…» Вот почему мне нужно раскрыться перед ним. Кажется, я и сам становлюсь слишком подозрительным. Да и последнее задание я смогу выполнить, имея источник надежной информации не только здесь, но и в Германии. Кроме Дорна, рассчитывать не на кого, Демидов так и передал. Нам с Дорном предстоит выяснить возможность англо-германского союза. Немцы безусловно к нему стремятся. А вот позиция кабинета Болдуина и недавно назначенного главой Форин офис Идена пока неоднозначна.

А как мне держаться с Дорном? Как старый товарищ, наставник? У нас разный опыт, его опыт тяжек, он не мальчик, чтобы его наставлять. Эдак по-отечески? А если он не примет подобного тона, а не приняв, не доверится? Мы равны в нашем деле? Мы соратники? Гм, такой, оказывается, сложный вопрос! Этика! А работать мы сможем, только целиком доверяя друг другу. Дорн не может быть юношески открыт — против этого весь его опыт разведчика. А что, если я с ним буду юношески открытым? Ответит тем же?»

Багратиони поднялся, точно рассчитав момент, когда официанты, заскучав ждать припозднившихся клиентов, вышли из зала, и направился к столику Дорна.

— Добрый день, мистер Дорн… Разрешите?

— Прошу, князь.

Багратиони присел, внимательно посмотрел на Дорна.

— Должен заметить, — начал с улыбкой, — вы стали лучше выглядеть, мистер Дорн. До сегодняшнего дня я ловил себя на ощущении, что вас мучает некая неопределенность. Неопределенность положения? Но, кажется, обстоятельства меняются. Говорят, вы возобновили контакты с вашей родиной? — Багратиони постарался вложить в эту фразу двойной смысл и, кажется, добился своего — Дорн глянул настороженно. — Что же вы привезли из Берлина, молодой человек?

Иван Яковлевич готов был поклясться, Дорн не понял. Поэтому не отреагировал на пароль. Конечно, он же ждал кого угодно, только не «белую сволочь», вот и сказал:

— Я давно не был в Берлине… — и тут лицо его изменилось, застыло, в глазах мелькнул ужас.

— Я не провокатор, успокойтесь, Дорн. Я тот, кого вы ждете. Этот вопрос ранней весной 1929 года задала вам Ингрид ван Ловитц, когда вы пришли к ней на явку в дом фрау Штутт, крестной матери настоящего Роберта Дорна. Что вы ей ответили? — Багратиони подбадривающе улыбнулся и снова спросил:

— Так что вы привезли из Берлина, молодой человек?

Дорн не смотрел на князя. Молчал, борясь с собой. Багратиони подумал, что сейчас он поднимется и уйдет. Прошли долгие, напряженные секунды, и все-таки Дорн ответил:

— Что оттуда можно привезти в эти трудные времена, но в следующий раз я привезу все, что захотите, — это и был отзыв.

V

Дорн произнес отзыв, лишь подчинившись профессиональной дисциплине, которая давно стала для него вторым «я», и замолк, выжидательно и недоверчиво глядя на Багратиони. Чувствовал, как