Восточная прогулка - Марина Серова

Холодная игла пронзила меня от затылка до копчика.

Я не шелохнулась. Не стала тут же осматривать раму. Не подошла к окну.

Я просто сидела, глядя на этот бледный прямоугольник на темном дереве.

Квартира уже была «обработана». До нашего приезда. Кто-то уже побывал здесь. И, возможно, не просто осмотрел. А оставил подарок. И моя «Сфера–3М» его не обнаружила. Потому что он мог быть неактивен. Или использовать частоту, на которую мой сканер не был настроен. Или быть встроенным в саму конструкцию.

«Чистка» не была полной. Мы были не первыми.

И теперь этот невидимый «кто-то» знал, что мы здесь. И, возможно, слышал каждое наше слово. Каждую инструкцию. Каждый протокол.

Я медленно перевела взгляд с окна на дверь в спальню, за которой спал ничего не подозревающий Артем. Тишина в квартире вдруг стала иной. Не защитной, а угрожающей. Не нашей, а чужой.

И последняя мысль перед тем, как я начала медленно, без единого звука, подниматься с кресла, чтобы проверить раму вплотную, была до смешного простой и оттого еще более леденящей: «Интересно, у этого клея есть срок высыхания? И успел ли он высохнуть до того, как мы вошли?»

Глава 3

Утро начиналось с тишины, густой и хрустальной, какой она бывает только в предрассветные часы. Я сидела все в том же кресле, но оружие уже лежало не на коленях, а в кобуре на поясе, под легкой стеганой курткой, расстегнутой на одну молнию. Всю ночь я не сомкнула глаз, следя за планшетом и слушая тишину квартиры, которая больше не казалась безопасной. След на оконной раме я проверила сразу после полуночи — под ним была чистая, нетронутая древесина. Значит, «подарок» сняли до нашего приезда. Или он был настолько микроскопическим, что его не разглядеть. И то и другое было плохой новостью.

Артем вышел из спальни в семь утра, помятый, с красными от недосыпа глазами, но уже с привычной наигранной бодростью в движениях. Он прошел на кухню, включил свет — я не успела его остановить — и начал греметь чайником.

— Спокойной ночи не было? — спросил он, бросая в мою сторону взгляд, в котором читалось что-то между сочувствием и снисхождением.

— Ночью работают только сторожа и дураки, — ответила я, вставая и разминая затекшую спину. — Я была сторожем. Ты был дураком, потому что спал с открытой дверью. Закрой ее, когда будешь возвращаться.

Он замер с чайником в руке, его брови поползли вверх.

— Это что, шутка?

— Это первое правило сегодняшнего дня, — сказала я, подходя к столу. На мне были простые черные тактические брюки из немнущейся ткани, темно-серая водолазка и та самая куртка. Ничего лишнего, никаких украшений, никаких ярких деталей. Одежда должна была сливаться с окружающей средой, не привлекать взгляд, не запоминаться. Как униформа уборщицы или курьера — ее видят, но не замечают. Револьвер в кобуре под мышкой ощущался привычной, почти невесомой тяжестью. Не оружие, а инструмент. Как молоток у плотника.

«Он смотрит на меня и видит женщину, — думала я, наблюдая, как он медленно ставит чайник на конфорку. — Молодую, может быть, даже привлекательную в своем роде. И это его первая и самая большая ошибка. Он не видит телохранителя. Он видит «девушку с пистолетом», персонажа из плохого боевика. Он не понимает, что я здесь не для того, чтобы нравиться ему, утешать его или быть его подругой. Я — инструмент. Сложный, дорогой, высокотехнологичный инструмент для одной цели: чтобы он продолжал дышать. Вся моя внешность, весь мой настрой, каждая деталь одежды подчинены этой задаче. Никаких личных симпатий, никаких эмоций, кроме холодной, расчетливой целесообразности. Я не нянька, не психолог, не любовница. Я — живой щит с мозгом и правом на превентивный удар. И если он этого не усвоит с самого утра, то до вечера мы можем не дожить».

— Ладно, — пробормотал он, возвращаясь в комнату и прикрывая за собой дверь в спальню. — Дверь закрыта. Что дальше? Завтракаем и идем на первую встречу? У меня договоренность с местным источником в десять утра, в кафе на проспекте.

Я посмотрела на него, и у меня внутри что-то холодное и тяжелое перевернулось.

— Ты о чем? — спросила я тихо.

— О работе. — Он развел руками. — Я же не для того сюда приехал, чтобы сидеть в четырех стенках. У меня материал…

— У тебя материал уже вышел, — перебила я его. — Ты сделал свою работу. Теперь твоя работа — выжить. Никаких встреч. Никаких кафе. Никаких источников. Особенно тех, о которых ты договаривался заранее, по телефону, из Москвы.

Он нахмурился. В его глазах вспыхнул знакомый огонек — смесь высокомерия и раздражения.

— Послушай, Евгения, я ценю твою заботу, но ты, кажется, не совсем понимаешь…

— Я понимаю все. — Мои слова упали, как камни. — Ты договорился о встрече. Значит, кто-то знает, что ты здесь. Значит, кто-то знает, где и когда ты будешь. Это не источник. Это потенциальная засада. Отмена.

— Это невозможно! — Он ударил ладонью по столешнице. — Это ключевой свидетель! Он боится, он на грани, он согласился говорить только при личной встрече! Если я не приду, он сольется! Весь цикл материалов под угрозой!

Я подошла к нему вплотную. Мое лицо было на одном уровне с его, я смотрела прямо в глаза.

— Артем. Если ты сейчас выйдешь на эту встречу, никакого цикла материалов не будет. Будет некролог. Короткий, в третьей колонке. «Журналист погиб в перестрелке в кафе». Твой свидетель либо уже мертв, либо работает на них. Выбор за тобой: быть живым трусом или мертвым героем. Но учти, мертвые герои не пишут статей.

Он отступил на шаг. Его лицо исказила гримаса — не страха, а глубокого, почти физического отвращения к тому, что он слышал.

— Ты… ты параноик.

— Нет. — Я покачала головой. — Я реалист. А ты — самоубийца с приставкой «журналист-расследователь». Садись. У нас с тобой урок.

Я двинулась к центру комнаты, очистив пространство у дивана.

— Вспоминай вчерашний разговор. Протокол «Мертвая рыба». Покажи мне.

Он стоял, уперев руки в боки.

— Это же смешно. Падать на пол…

— Покажи.

В его взгляде промелькнуло что-то дерзкое. Он усмехнулся.

— А если я не хочу играть в твои солдатские игры?

Я вздохнула. Достала из внутреннего кармана куртки небольшой пластиковый предмет, похожий на толстую ручку. Нажала кнопку на торце. С тихим жужжанием из нее выдвинулся тонкий, гибкий стальной трос длиной