Под знаком совы - Марина Серова

легкой, даже фамильярной уверенностью коллеги, которая знает себе цену. Мне она скорее понравилась. В ее манерах присутствовала какая-то деловая собранность и в то же время живой, неподдельный интерес.

Галя была громким и душевным хором, поддерживающим общее настроение. Она заразительно хохотала, поднимала тосты «за молодых» и вообще вела себя так, будто празднует не победу в тендере, а день рождения лучшей подруги, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Света исполняла роль статистки с претензией. Она была красива, одета с безупречной, слегка утомительной точностью и, похоже, считала своей главной задачей демонстрацию того, как непринужденно она вписывается в этот блестящий круг. Ее реплики были правильными, улыбка – отрепетированной, а мысли, судя по частым взглядам на телефон, оставались где-то далеко.

Сергей, сидевший рядом со мной, казался типичным «управляющим». Он внимательно слушал, изредка вставлял точные деловые комментарии и следил за наполняемостью бокалов с практичной заботой бармена в шикарном ресторане. Со мной общался вежливо, но без особого любопытства, будто отбывая положенную светскую повинность.

Я откинулась на спинку стула, позволив потоку слов и смеха омывать меня. Все шло своим чередом. Шум голосов, звон бокалов, уносимые официантами тарелки. Я уже внутренне сверялась со временем, думая, как бы тактично завершить вечер.

Вдруг Аня, сделав очередной глоток шампанского, странно поморщилась. Это было мимолетное искажение ее лица, быстрый спазм. Никто за столом не заметил. Антон с жаром что-то рассказывал Элле о тонкостях переговоров. Элла внимала с видом человека, впитывающего важное знание. Галя с Сергеем смеялись, а Света фотографировала десерт.

Я наклонилась через стол.

– Все в порядке? – тихо спросила я.

Аня встрепенулась и натянула улыбку.

– Да, все хорошо. Просто, кажется, немного перегрелась в этом платье, и от шампанского голова закружилась.

Я кивнула, но продолжала наблюдать. Она отпила воды, но ее движения стали более осторожными. Прошло еще минут десять. И снова – та же гримаса, только теперь в ней читалась явная дурнота. Аня резко отставила бокал, лицо ее побледнело.

– Простите, ненадолго, – пробормотала она в пустоту, вставая. Она двигалась медленно и чуть неуверенно, как будто боясь резких движений.

Аня направилась в сторону уборной. Разговоры за столом на секунду смолкли, но тут же возобновились. Антон, прервавшись, бросил вслед жене короткий взгляд, в котором я прочла скорее легкое раздражение, чем беспокойство, и сразу вернулся к беседе.

Мне стало неспокойно. Я отодвинула стул.

– Мне тоже туда надо, – неуклюже бросила и пошла следом.

Дорога до уборной показалась непозволительно длинной. Я шла мимо полупустого бара, где бармен лениво полировал бокал, проскользнула мимо кухни – оттуда доносился навязчивый стук ножей и шипение масла. Наконец передо мной оказалась тяжелая матовая дверь без опознавательных знаков, кроме едва заметной пиктограммы.

Толкнув ее, я попала в гробовую, дорогую тишину. Ее нарушал лишь ровный механический гул вентиляции, словно здание тихо дышало. Кафельный пол, черные смесители и огромные зеркала говорили о стерильном отстраненном совершенстве, где не было места человеческой слабости.

Из-за двери дальней кабинки донесся приглушенный болезненный звук. Потом – сдавленный, надломленный вздох, и сразу за ним – резкий, неприятный звук льющейся воды и сработавшего слива.

Первой рефлекторной мыслью было: «Перебрала». Такое случалось со всеми, особенно на нервной почве после громкой победы. Но тут же холодный внутренний наблюдатель, вечно сверяющий факты, возразил: «Не сходится». Я мысленно прокрутила вечер. Аня отхлебнула шампанского за тост, потом пару глотков вина. Сергей опустошил свой бокал до дна, Антон наливал себе щедро, а Света вообще, кажется, перешла на коньяк. По всем законам жанра и физиологии Аню должно было тошнить в последнюю очередь.

Легкая тревога, сменив недоумение, мгновенно сгустилась до предела. Я быстро подошла к двери, понизив голос почти до шепота:

– Ань? Ты там? Это я, Таня.

В ответ – пауза, такая длинная, что я уже собралась толкнуть дверь. Но затем ее голос, слабый, вымученный, едва пробивающийся сквозь дерево:

– Да… я здесь. Сейчас… выйду.

Но она не выходила. Вместо этого из-за двери снова донеслись те же сдавленные мучительные звуки. Наконец щелкнул замок и дверь открылась. Аня вышла, опираясь о косяк. Она была очень бледна. Весь ее безупречный образ вдруг показался мне очень хрупким. Волосы прилипли ко лбу, на котором выступила испарина. Она смотрела перед собой уставшим, отсутствующим взглядом.

– Аня, что случилось? – Я шагнула вперед и осторожно подхватила ее под руку, чувствуя, как она слегка дрожит.

– Ничего страшного, – прошептала подруга, пытаясь улыбнуться. – Просто стало резко нехорошо. Наверное, сегодняшнее волнение, усталость и все вместе… не стоило пить шампанское на пустой желудок.

Она сделала неуверенный шаг к раковине, чтобы умыться. И в этот момент ее глаза вдруг потеряли фокус. Колени подкосились, и она начала падать.

– Аня!

Я успела подхватить ее, не дав упасть на холодный кафель, и медленно опустилась вместе с ней на пол. Аня была без сознания, неестественно легкой и безвольной в моих руках. Я прижала пальцы к ее запястью – пульс бился часто и поверхностно, как крылья пойманной птицы.

«Усталость и шампанское», – эхом отозвалось в голове. Но сейчас это не имело значения. Значение имели лишь ее бледное лицо, холодная кожа и тишина, которую не нарушал даже взволнованный муж.

Я одним движением высвободила телефон из кармана, не отпуская Аню. Пальцы сами набрали номер «Скорой», затем я отчеканила адрес «ГастроЛика». Голос диспетчера звучал до абсурда спокойно на фоне моей нарастающей внутренней паники. Положив телефон на пол и установив громкую связь, я попыталась растормошить Аню, говорить с ней, но она не отвечала.

Дверь в уборную была закрыта. Весь этот праздник, победа, блестящее будущее – все осталось там, за этой тяжелой створкой, в мире, где продолжали звенеть бокалы. А здесь, на холодном полу у раковины с золотым смесителем, лежала его причина – маленькая, бледная и бесчувственная. И тишина вокруг была настолько оглушительной, что я впервые за долгое время почувствовала себя не просто наблюдателем, а тем, кто остался один на один с самой сутью происходящего. Все остальное – разговоры, подозрения, аналитика – отступило. Осталась только эта тишина, прерываемая моим собственным дыханием и далеким голосом диспетчера в телефоне, и нестерпимое ожидание сирены, которая должна была вот-вот разрезать ночь.

* * *

«Скорая» приехала быстро, даже оперативно. Но в машину вместе с Аней пустили только Антона. Меня же ждала тревожная, беспокойная ночь. Что-то внутри, какое-то необъяснимое зудящее чувство неправильности не давало покоя. Перед тем как дверь реанимобиля захлопнулась, молодой фельдшер, уже находившийся внутри, крикнул мне через плечо, что состояние пациентки стабильно, просто