Под знаком совы - Марина Серова

подрезать, вытолкнуть в кювет. Это был порыв отчаяния, попытка одним ударом разрубить гордиев узел, который она сама завязала. Но в последний момент ее охватил ужас, а может быть, проблеск сознания. Элла не довела маневр до конца, лишь сильно испугав Аню и Ивана, и умчалась прочь.

И именно после этого, еще дрожа от адреналина и стыда, она примчалась в больницу. Сама не зная зачем – то ли каяться, то ли завершить начатое, то ли просто увидеть живое доказательство того, что ее болезненная сказка окончательно рассыпалась. Когда ее вывели из палаты и обыскали, при ней не оказалось ни оружия, ни каких-либо запрещенных предметов. Это делало ее историю еще более трагичной и запутанной – Элла была одновременно и холодной расчетливой преступницей, и потерянной сломленной девушкой, чье безумие не укладывалось в простые рамки злодейского умысла. Она переступила все границы, но даже в своем падении так и не решилась на последний, однозначный шаг в бездну.

Адвокат Мария Петушкова, получив от Кирьянова новые неопровержимые вводные, без особого труда добилась полного оправдания для Ани. Дело развалилось как карточный домик, едва тронули его основание.

Аня пролежала в больнице еще неделю – больше для наблюдения и чтобы прийти в себя не только физически, но и морально. Выйдя оттуда, ко мне жить она не вернулась. Мы с Иваном аккуратно, без лишних слов перевезли ее вещи из моей однушки обратно в ее квартиру – ту, где она когда-то жила с Антоном. Это было возвращением ее права на свою жизнь, на свое пространство. Она молча наблюдала, как мы вносим коробки, и в ее глазах наконец-то появилась не растерянность, а тихая, усталая решимость.

Было первое февраля. Вечер. Мы снова собрались у меня – та же маленькая компания, что и на Новый год. Елку я уже убрала, но гирлянду оставила – ее теплый свет все так же отражался в окне, за которым теперь наконец-то неспешно и величественно шел снег. Первый снег в эту бесснежную зиму.

Иван сидел на том же стуле, тихо перебирая струны гитары, наигрывая что-то безымянное и спокойное. Аня, укутанная в большой вязаный плед, сидела рядом и подпевала ему – тихо, чуть фальшивя, но с прекрасным мирным выражением лица, которого я не видела у нее с самой осени. Мы с Галей молча чокались бокалами с вином, не произнося тостов. Тостов не требовалось.

Галя, подперев щеку ладонью, наблюдала за гуляющими за окном снежинками.

– Смотри-ка, – сказала она задумчиво. – Как будто все небо взялось за генеральную уборку. Вытряхивает старые запыленные простыни.

Аня оторвалась от созерцания дна своей чашки и тоже посмотрела в окно. Потом ее взгляд медленно сместился на меня.

– Спасибо, Тань, – произнесла она тихо, но так, что каждый слог был слышен даже под тихое бренчание гитары. – Что не дала мне в этой уборке… оказаться на свалке.

Иван с нарочитой драматичностью взял минорный аккорд, а Галя фыркнула, но тут же прикрыла рот ладонью. Аня, к моему удивлению, позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула и сделала глоток вина, чувствуя, как по щеке скатывается вовсе не грустная слеза. Иван, заметив это, взял другой аккорд – чуть светлее, чуть выше.

За окном медленно, неотвратимо падал снег. Он ложился на грязный асфальт, на голые ветки, на крыши машин, делая все вокруг чистым, цельным, новым. И в этот момент, в этой тесной теплой комнате, под тихую гитару и шепот снега мы были счастливы. Не безумно и шумно, а тихо, глубоко и до самого дна – как будто после долгой тяжелой болезни наконец-то сделали первый полный вдох.