Под знаком совы - Марина Серова

знала, что собиралась делать. Элла не держала в руке оружия, не нападала ни на Аню, ни на Ваню. Она просто стояла. И смотрела на меня. И ее лицо было мокрым от слез, но при этом на губах играла странная, кривая, почти детская улыбка.

– Ты все поняла, да, Танечка? – тихо спросила Элла, и ее голос дрожал, переливаясь от рыданий к смешку. – Ну конечно, поняла. Ты же умная. Умнее Антона. Он-то… он долго не понимал. Думал, я просто люблю его. А я… я просто хотела быть как она, – она кивнула в сторону Ани. – Сначала хотела просто быть рядом. Потом… на ее месте. Это же так просто. Она устала, она болела, она путалась… я помогала. Я все делала правильно! Я вела переговоры, я улаживала дела! А он… он начал догадываться. Спрашивал про стройматериалы, про деньги, про лекарства в моей сумочке. Глупый, – она засмеялась, коротко и горько, вытирая ладонью щеку. – А я их ей давала. Чуть-чуть. Чтобы она отдыхала. Чтобы не мешала. Я же лучше справлялась!

Она говорила быстро, путано, ее слова текли, как вода из прорвавшейся плотины, – признание, смешанное с самооправданием и маниакальной гордостью.

– Зачем ты сюда пришла? – выдохнула я, не сводя с нее глаз.

Элла посмотрела на Аню, и в ее взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на нежность, сразу же затоптанное обидой.

– Проститься хотела. Объяснить. Что я не хотела, чтобы он умирал. Он сам виноват! Упал, ударился… А я так испугалась… и убежала. А потом подумала… теперь-то уж точно все мое будет. И ее работа, и ее жизнь… – Элла замолчала, ее плечи затряслись в новой волне рыданий. – Но ничего не получилось. Ничего! Ты все испортила. И он, – она ткнула пальцем в сторону Ивана, – он ее украл. Снова. Все, что я хотела, всегда у меня отнимали!

В этот момент в дверь палаты стремительно вошли две медсестры, а за ними – двое мужчин в халатах, видимо, врачи. За их спинами мелькнули фигуры в штатском. Оперативники.

Элла, казалось, даже не удивилась. Она обвела взглядом всех нас – Аню, Ивана, меня, вошедших людей – и медленно, с преувеличенной грацией подняла руки вверх, как бы сдаваясь.

– Все, – сказала она тихо, и улыбка на ее лице наконец погасла, оставив лишь пустую страшную усталость. – Представление окончено.

Один из оперативников коротко кивнул, двое других осторожно, но твердо взяли ее под руки. Она не сопротивлялась, позволила вывести себя из палаты, лишь на прощание обернулась и посмотрела на Аню. Этот взгляд был полон такой тоски и безумия, что по коже пробежали мурашки. Потом ее увели, и в палате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ани и тихим гулом города за стеной.

* * *

Позже, больше для себя, чем ради каких-то новых улик, я съездила в Покровск к Алине Луценко, захватив с собой обе совы – ту, что нашла в кабинете Антона, и ту, что потом изъяли у Эллы. Мне нужно было не столько доказательство для следствия, сколько внутреннее подтверждение собственных догадок. Ювелир, женщина с вечными пятнами серебряной пыли на пальцах, взяла подвески в руки, повертела под светом лампы и лишь вздохнула.

«Сову-оригинал я делала сама, для Анны, лет пять назад, – говорила она тихо. – Жемчуг речной, подбирала каждую жемчужинку, чтобы характер был. А это… – она ткнула ногтем в блестящий глаз второй совы, – работа моего бывшего ученика. Талантливый мальчик, но вечно норовил сэкономить на материале. Копия точная, до мелочей. Но жемчуг… искусственный. Хорошая имитация, но он не переливается, не дышит. Он просто блестит».

Анина оригинальная подвеска, как потом выяснилось, все это время пролежала в шкатулке Эллы. Не знаю, в какой именно момент она ее забрала у Ани – может, в день потопа в кабинете, может, позже, когда они еще много времени проводили вместе. Но кажется, понимаю, почему Элла не носила оригинальную подвеску. Да, она была одержима Аней, хотела быть ею, жить ее жизнью. Но при этом в ней таилась какая-то извращенная, болезненная тяга сохранить свою… не индивидуальность, нет. Скорее, иллюзию чести. Она не носила Анины вещи – она покупала похожие, но дешевые реплики. Не использовала ее духи – но находила и покупала другие, из той же парфюмерной линейки, другого аромата. Она хотела не стать двойником, а создать свою, «улучшенную» версию Анны Семеновой, собранную из деталей, но лишенную, как ей казалось, чужих слабостей.

Она, возможно, даже искренне влюбилась в Антона – как в живую, осязаемую часть того идеального мира, который она методично присваивала. Но в тот роковой день все пошло под откос. Антон позвонил Ане, договорился о встрече в кабинете. Элла, уже давно привыкшая контролировать каждый его шаг, а может, просто случайно оказавшись рядом, подслушала фрагменты разговора. По его тону, по обрывочным фразам она мгновенно поняла, что он хочет рассказать жене обо всем. Об их романе, о своих подозрениях, о таблетках. Ее хрупкая украденная идиллия трещала по швам.

И когда он вернулся в кабинет, она уже ждала его там. Ссора вспыхнула мгновенно – не холодная, а яростная, полная ее страха и его разочарования. Он, вероятно, действительно начал что-то подозревать, требовал объяснений. А она, загнанная в угол, в приступе панической ярости и отчаяния от того, что все рушится, толкнула его, не рассчитав силы. Его падение и смерть стали для нее не только катастрофой, но и мучительным, невыносимым парадоксом – она уничтожила то, что хотела сохранить, и того, кого в своем искаженном понимании, возможно, действительно любила.

Систематическое отравление Ани, подмешивание препаратов в чай было частью холодного долгосрочного плана по мягкому устранению. Потоп, устроенный с помощью иголки в датчике пожарной сигнализации, был, пожалуй, самым продуманным действием Эллы. Этим ходом она убила сразу двух зайцев: бросила тень на Ветрова и окончательно, «по-медицински», вывела Аню из игры, сделав ее недееспособной. С часами вышло менее изящно – но здесь ей повезло. Светина недалекость, погруженность в собственный глянцевый мир сыграли Элле на руку. Та, вероятно, видела, как Элла «поправляет» стрелки, и не придала этому значения.

А потом, когда все начало рушиться и стало ясно, что я копаю в нужную сторону, Элла совершила последний отчаянный и совершенно безумный шаг. Она села за руль машины Антона. В одурманенном состоянии вины, страха и спутанных чувств, винила ли она в его смерти только себя или еще и Аню, которая, как ей казалось, вынудила его сомневаться, она выследила Аню и Ивана. На пустынной дороге она попыталась их