Изола - Аллегра Гудман

нас не было ни инструментов, ни пиявок, ни даже спирта или вина. Все бутылки давно опустели, осталась только банка айвового варенья. Мы с няней открыли ее и дали Огюсту несколько кусочков айвы. Он съел их с большим удовольствием, сказав, что варенье очень вкусное, и заметно повеселел, а мы с Дамьен очень обрадовались, что угощение пошло ему на пользу.

Руки у него не дрожали, зубы не стучали. Он не впадал в беспамятство и не забывал, кто мы такие. Отчетливо осознавал, что с ним происходит, и очень хотел поскорее выздороветь.

– Я еще поборюсь, – обещал он, но тело все больше слабело.

Жар усиливался и становилось труднее дышать.

– Будто в гору карабкаюсь, – жаловался больной.

В те дни я ела совсем мало, а если и забывалась сном ненадолго, то и сама этого не замечала. Сутки напролет я просиживала у постели Огюста, пока он боролся за жизнь – да что там, за каждый вдох. Мне казалось, что, пока я смотрю за любимым, Господь не заберет его душу, поэтому мы с Дамьен несли неусыпный дозор. Дни и ночи слились для меня воедино. Я не вела календарь, начатый Огюстом, так что совсем утратила чувство времени.

В какой‐то из дней мой возлюбленный вдруг вскинул голову и вскрикнул, а потом снова лег и задышал гораздо легче и спокойнее. С его тела словно бы спало напряжение.

Я решила, что самый страшный этап болезни миновал.

– Тебе легче? – спросила я.

– Да.

– Поспи, – взмолилась я.

Огюст взглянул на меня с печалью и тревогой.

– Боюсь, если усну, то уже не проснусь.

– Я за тобой присмотрю.

– Ты не сможешь помешать неизбежному.

– Ты обязательно проснешься, – твердо сказала я.

– Прости меня, – пробормотал Огюст тоном человека, готового исповедоваться.

– Тебе не за что просить прощения, – с тревогой возразила я.

– Это ведь я тебя соблазнил тогда, на корабле.

– А мне кажется, все было наоборот.

– Нет, это я во всем виноват, – твердил он, взяв ответственность на себя: поистине мужской поступок.

– К чему вообще рассуждать о вине, – отмахнулась я.

– Случившееся – наказание за мои ошибки.

– Тебе надо отдохнуть, – вмешалась Дамьен, стараясь успокоить юношу.

Но Огюст пропустил ее слова мимо ушей.

– Послушай, – сказал он мне.

– Что такое?

– Дрова всегда должны быть под рукой.

– Знаю, – кивнула я.

– А порох лучше экономить. Когда на море вскроется лед, можно будет начать рыбалку.

– Без тебя не начнем.

– Возьмешь мой плащ, – продолжал он, – и ботинки.

– Нет, – возразила я.

– Ты же видела, как я стреляю.

– Да.

– Возьми ружье и заряди.

– Что?

– Возьми ружье.

– Она же покалечится! – заволновалась Дамьен.

Огюст приподнялся на локтях и продолжил быстро и нетерпеливо:

– Скорее неси его сюда и покажи, что умеешь.

Я взяла разряженную аркебузу и принесла к постели.

– Теперь бери шнур, – велел Огюст. Я послушно взяла кусочек веревки, который служил фитилем. – И покажи, как его поджигать.

Я изобразила, как щелкаю огнивом и подношу к искорке кончик шнура.

– Хорошо, а теперь покажи, как засыпать порох.

Я дунула в ствол – при мне сам Огюст не раз так поступал – и сделала вид, будто засыпаю туда порох.

– А теперь встряхни, – велел Огюст.

Я встряхнула аркебузу и поставила ее вертикально, чтобы приклад упирался в пол, а дуло смотрело вверх.

– Забей порох.

Я достала металлический шомпол, сунула его в длинный ствол и примяла порох, потом вынула шомпол и еще пару раз повторила все с начала.

– А теперь покажи, как ты целишься. Только держи ружье подальше от лица.

Дрожащими руками я вскинула аркебузу на плечо и прицелилась куда‐то во мрак пещеры.

– Возьми фитиль и открой пороховую полку.

Я приподняла дверцу маленького отсека, в котором скопился порох, и просунула под нее кусочек веревки.

– Курок чувствуешь?

Я нащупала курок, и металлический холод обжег мне пальцы.

– А теперь еще разок, все сначала, – велел Огюст.

И я опять изобразила, как заряжаю аркебузу и стреляю из нее.

– Давай заново.

Я повторила действия еще дважды. И четырежды. Оттачивала каждое движение, пока не начали болеть руки, а в душу не прокралось отчаяние.

– Что ж, теперь я спокоен: ты сможешь сама себя защитить. И охотиться тоже, – наконец произнес Огюст.

– Ты же говорил, что это слишком опасно.

– Надо же тебе как‐то выживать, когда меня не станет.

– Прошу, прекрати…

– Всегда носи с собой нож.

– Хватит! – взмолилась я.

– Пообещай.

– Хорошо, я что угодно сделаю, только закрой глаза. Тебе надо немного отдохнуть. А потом ты непременно проснешься.

– Пообещай.

– Обещаю.

Глава 27

Огюст забылся сном, а потом и впрямь проснулся, но уже не мог ни есть, ни пить. Он попытался немного приподнять голову, но тут же обессиленно откинулся назад. Мой любимый весь побелел как мел. Тепло и свет понемногу угасали в его теле. Все, что он знал, говорил и ценил, все, во что он верил, утекало по капле, и я словно бы тоже умирала вместе с ним, ведь всей душой и телом принадлежала Огюсту.

– Пожалуйста, останься со мной, – молила я, но Огюст лишь болезненно скривился: ему тяжело было слышать эти слова. Тогда я поспешила сказать то, во что и сама пока не могла поверить: – Я сделаю всё, как ты говорил. Буду сама охотиться и защищать себя и Дамьен – и нашего малыша. – Пытаясь согреть ледяные руки больного, я молилась, как никогда в жизни. Просила Господа спасти моего Огюста, но взгляд любимого делался все рассеяннее. – Ты меня хоть видишь? – чуть не плача, спросила я.

На это он не ответил. Пробормотал только:

– А где лиса?

– Та, белая? – переспросила я. – Она от нас убежала.

– Нет, все же это была не лиса… – проговорил Огюст.

– Вернись ко мне, – взмолилась я.

– А где мой инструмент? – спросил он.

Страшно было отвернуться от больного даже на мгновенье, но я пошла за цистрой, а когда показала ее Огюсту, глаза у него заблестели.

– Ты была права. Ее лучше сжечь.

– Нет.

Огюст заглянул мне в глаза.

– Что тебе еще с ней делать?

– Я выполню любую твою просьбу, но цистру сжигать не стану.

Он улыбнулся, а я взяла его за руки.

– Останься со мной.

Дышать ему было все тяжелее.

– Жаль, тут нет священника, – едва выговорил он.

Когда Дамьен это услышала, она расплакалась от сочувствия, я же не проронила ни слезинки, устроилась рядом с Огюстом и накрыла его тело своим. Легонько подула ему в нос, в рот, на глаза.

– Вернись, – повторяла я. – Вернись ко мне. Поговори со мной!

Но Огюст молчал.

Я крепко его обнимала, растирала ему ноги, пыталась поделиться