Призраки воды - С. К. Тремейн

и ветчину. Хорошие яйца, хороший сыр, хорошая ветчина. Разумеется. Готовлю себе омлет, наливаю бокал вина из початой бутылки. В Балду всегда имеется початая бутылка благородного вина. Убираю со стола, зеваю. День выдался суматошный. Поднимаюсь наверх. Хорошо, что в прошлый раз мне хватило здравого смыс ла оставить здесь смену белья, футболки, а также зубную щетку и зубную пасту.

Но сон не идет. В Балду стоит блаженная тишина, а вот в голове у меня — нет. Я подбираюсь все ближе к сердцевине мертвой темной розы Балду. Розы. Натали любила разводить розы.

С загадки начинают облетать лепестки. Наверное, под конец останутся только шипы.

Потому что чем ближе я подбираюсь, тем острее ощущение опасности. Темный, затягивающий колодец там, внизу, и темная, затягивающая шахта там, в лесу.

Я не в состоянии заснуть. И все думаю, думаю. Думаю о словах Бетани: Натали до смерти боялась подвала, колодца, там произошла какая-то темная история.

Что за история?

Мысли скачут. Зачем семье скрывать — буквально и психологически — колодец вроде того, что в подвале? Скрывать так тщательно, так прилежно? Всегда запирать дверь, ведущую в подвал? Скрывать так, что найти этот колодец под силу только целеустремленному аспиранту, до зубов вооруженному специальной аппаратурой?

Скрывать колодец с таким упорством можно лишь в одном случае: там произошло что-то ужасное, какая-то жуткая история.

Но что именно?

Свет от экрана телефона придает моему лицу нездоровый синюшный оттенок. Я по шагам вспоминаю историю своих разысканий в Балду.

Рудники. Погибшие шахтеры. Информация про мародерство. Ничего полезного. А та загадочная смерть в девятнадцатом веке? Тоже ничего — точнее, ничего, что могло быть связано с колодцем. Но вот — да! Та необъяснимая смерть в девятнадцатом веке, в Пенберте.

Я принимаюсь искать, лезу в оцифрованные газетные архивы. Улов невелик, но его достаточно, чтобы составить представление. Однако мне кажется, что я упустила некую важную связь.

В ноябре 1865 года на берегу Зон Дорлам, в приходе Сент-Буриан, что в Пенберте, были обнаружены останки молодой женщины. Личность установить не представляется возможным. Страшную находку сделала гостья из Лондона, Эмма Макинтош. Произошло это благодаря тому, что тело вынесло на берег одним из текущих к заливу ручьев, полноводных после зимних дождей. Подозревают самоубийство. Рядом с телом найден детский ботиночек.

Ботиночек.

При виде даты — ноябрь 1865 года — у меня в голове что-то щелкает. А потом облекается в слова. Потому что я помню, что видела запись об этой дате где-то здесь, в доме. И “ручьи, образованные сливающимися после зимнего дождя потоками” мне тоже кое о чем говорят, потому что я знаю, откуда взялся как минимум один из этих потоков, где он протекает. Под Балду-хаусом. Прямо под подвалом.

Прочь из постели, телефонный фонарик наготове. Надеваю теплые носки, халат и выползаю из спальни, потом крадучись, очень тихо, на цыпочках, иду по безлюдной, скрипучей площадке, спускаюсь по великолепной, но скрипучей лестнице, включаю маслянисто-желтый свет в холле, шмыгаю в гостиную. Включаю одну лампу.

Семейная Библия так и лежит на пюпитре, ни кто ее не трогал. К ней обращаются спасибо если раз в год.

Открываю. Листаю страницы, от которых исходит аромат столетий. Последние стихи Апокалипсиса.

Итак, напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего…[87]

Это здесь, прямо в конце:

Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей…[88]

За готическими буквами следуют записи от руки. Гусиное перо, перо вечное. Родовое древо Тьяков. А вот и Элиза Тьяк.

Родилась августа 14-го дня 1841 года

Упоминаний о браке или муже нет, нет ничего подобного, так же как нет и даты смерти. А ведь к другим именам такая информация добавлена подробнейшим образом. И все же иная рука тем же красивым, витиеватым викторианским почерком, чернилами, записала детей Элизы Тьяк — выходит, незаконнорожденных? Отпрыски незамужней женщины, предмет позора?

Люсинда Ариэль Роузмодресс Тьяк

Родилась февраля 2-го дня 1865 года

и

Дэниель Лоуэлл Треведра Тьяк

Родился февраля 2-го дня 1865 года

А потом эти имена, эти крошки-близнецы, исчезают. Ни единого упоминания ни об их браках, ни об их смерти, ни о жизни. Люсинда и Даниэль просто исчезли без следа.

Словно драгоценности, брошенные в глубокие воды.

Стоя в холодной, едва освещенной гостиной Балду — старые занавеси, средневековый камин, образцы олова, разломанные динозавры из лего, — я почти жду, что сейчас явятся призраки маленьких Даниэля и Люсинды, которых держит на руках их мать-самоубийца, утопленница, с темных волос стекают струйки воды.

Конечно, Элиза Тьяк и есть та “дама из подвала”, как зовут ее дети. Непонятная. Тень, похожая на женщину. Если обитателей Балду-хауса преследуют призраки, их преследует не только Натали Тьяк, но и этот странно схожий случай, которому больше сотни лет.

Молодая женщина, обнаруженная в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году на берегу моря, вероятно — наверняка — была Элизой Тьяк. Но ее тело оставалось на дне колодца и гнило неделями и месяцами, прежде чем сильные дожди вынесли останки из-под земли, а речка доставила их к Зону. Не исключено, что Элиза забрала с собой в смерть и двух своих детей.

За свою судебно-психиатрическую практику мне случалось видеть и такое: матери, доведенные до самоубийства, забирали с собой детей, чтобы те не остались неприкаянными сиротами, чтобы они могли встретиться на том свете. Это всегда самые страшные случаи, потому что я вижу их абсурдную логику. После смерти Минни меня несколько недель посещали суицидальные мысли — просто потому, что я хотела быть с ней, с Минни. Если загробная жизнь существует, размышляла я, то я хочу быть со своей дочерью.

Но в конце концов атеизм и рациональность победили. Нет никакой загробной жизни. Ах, если бы…

Я снова смотрю на страницу Библии. На имена близнецов.

Обильные зимние дожди смыли останки Элизы Тьяк в ручьи, образовавшиеся из нескольких потоков, размышляю я, и эти ручьи потащили труп по камням, а может быть, то же самое произошло с обоими малышами. Ручьи несли гниющие тела утопленников, терзая их на ходу, к Батшебе, в заливчик, к Склону первоцветов. А может быть, дети оказались слишком маленькими и на дне колодца до сих пор лежат их кости или то, что осталось от костей. Но один ботиночек все же унесло на берег, к маме.

Какая страшная история. Такая трагедия может жить в семье не одно поколение. Нельзя избавиться от колодца, нельзя избавиться от дома. Все это твое, все это наше, все это мы. Мы — Тьяки из Балду. Но что делать с колодцем?