Рок - Лазарь Викторович Карелин

— У тебя тут целый музей, — сказал Степан. Всякий раз, когда он оказывался у Татьяны, он обходил стены с фотографиями и всякий раз именно эту фразу и произносил, устанавливая, что в музее дружбы находится. А в музее — в нем нельзя себя забывать. Вот так. И не забывал, хотя женщина выбрала его, решилась на него. Это действительно так: женщины помнят, но забывают.

— Музей, музей, — сказала Татьяна. — От Кости осталась совсем новая пижама. Дать?

— Я сплю в трусах.

— Может, голый? Костя мой голым спал.

— Когда и голый.

— Иди, принимай душ. Я после, еще посуду надо помыть.

Степан послушно пошел в душ. Разделся, встал сперва под очень холодную струю, крутанул кран, и сжался под очень горячей струей. Замер, почему-то ожидая, что отворится дверь и войдет Татьяна. К этому шло. Не отворилась дверь, не вошла Татьяна.

Когда он вышел из ванной, ему уже было постлано на тахте. Но намерения горячие не проглянули. Одна всего подушка была в головах. И узкий плед был на простыне. Женщины стелят продуманно.

— Спи, Степан, — послышалось из кухни. — У тебя завтра трудный день будет. — Деловито и отрешенно звучал голос Татьяны.

Степан улегся, погасил торшер, а верхний свет уже был погашен. Улегся, натянул простыню, стал слушать, как шумит вода в мойке на кухне. Слушал, слушал, чего-то ожидая. Смутно стало ему, или, как под душем, из холодной в горячую воду сердце стало перекидываться. Слушал, слушал заснул. Татьяна не пришла к нему. Пойми их, женщин.

А наутро попили они чайку на кухне, избегая встречаться глазами. Может, он обидел ее, может, она упустила свой миг? Какое-то вопросительное вышло у них утро. Еще одно такое, и дружбе мужчины и женщины будет положен конец. Да ее и не бывает этой дружбы, когда молодые еще мужчина и женщина, и когда остаются они наедине. Либо любовь, либо отчуждение, обида, а то и вражда.

Впрочем, надо было начинать действовать. И в темпе. От Татьяны Степан позвонил на службу жене, узнал у Зины, — она подошла к телефону, — как звонить Багину, записал номер телефона, сказав Зине, что Ангелина приболела слегка, велела известить.

— Умаял бабу? — спросила Зина.

— Как догадалась? — спросил Степан, снова вслушиваясь в шум воды в мойке на кухне.

— А ты такой, можно ждать от тебя, не истратился.

— Все знаешь.

— И то еще знаю, что Багин к телефону не подойдет. К тебе — нет. Зазнался наш Ник. Ник. Большие деньги, как правило, портят мужиков.

— Откуда у него большие деньги, у кадровика или кто он у вас там? — спросил Степан.

— При деле, не сомневайся. Он у нас из вращающихся. Привет, Ангелине. Зайти? Звала.

— Не сегодня, Зина. Действительно приболела.

— Верю и не верю. Сыну привет. Сынок у тебя, Степан, с большим будущим. Все сечет. — Зина повесила трубку.

А Степан, помедлив, подумав, сразу звонить Багину не стал.

— Из автомата позвоню, — сказал он Татьяне, вставшей в дверях, — у него наверняка телефон с определителем.

— Входишь в операцию? — спросила Татьяна.

— Там уже, в операции уже. Спасибо, Танюша, что приютила.

— Друзья.

— Друзья.

Они расстались, она проводила его, стоя в дверях, дождалась, когда приползет лифт.

— Удачи тебе, Степан. Не кидайся, оглядывайся. — Вот только теперь, прощаясь, поглядела она ему в глаза. — Костя мой кинулся…

Лифт, скрипя и подрагивая, опустил Степана и выпустил. И едва он вшагнул за порог во двор, как натолкнулся на своих друзей. Они стояли у подъезда, лениво прислонясь к стеночке, покуривали. На удивление были они подстать этому хмурому двору, обшарпанному подъезду, даже этому мелкому дождичку, сеевшему сырость с неба.

— Вы-то что тут делаете? — изумился Степан. Но не изумился, конечно. — Я и сам подумал, что вы меня с порога подхватите.

— Мог бы и попросить, — сказал лысый. — Но ты у нас гордый.

— Знал, что сообразим, — сказал улыбчивый. — Пованивает чем-то серьезным. Так, Степан?

— Пованивает отмелью. — Степан подошел к своей «вольве», обошел ее, недоверчиво вглядываясь, нагнулся, заглянув под кузов. Рукой отстранил подходивших друзей, когда отмыкал дверь.

— Ничему сразу нельзя довериться, — сказал лысый и его потянуло пофилософствовать: — Время даже не смутное, а террористическое. Еще не ведало человечество такое времечко. Тут нам повезло, явно.

— А что, Дим, и повезло, — сказал улыбчивый. — Мы как раз для этого момента истории и выпекались. Сила от природы, от корней. И смелость от корней. Даже дерзость. Ты, Дим, с Марьиной рощи?

— Ну.

— А ты, Степан?

— Мы уральские.

— Но из казаков?

— Из.

— А я тоже не лыком шит. Я, как вам известно, отчасти поляк, но московского разлива. Взрывная смесь. Икар наш с Волги. Словом, бойцовские петухи. А такие и нужны сейчас. Драчливое время. Террор.

— Садись в машину, Георгий, — сказал Степан. — Пора нам определить себя на местности. Прикроете меня, если что.

— Будет, будет это самое «что», — сказал лысый. — Вот ты уже стал машину обнюхивать, не подложили ли чего. А у тебя интуиция.

— Это я для порядка, — сказал Степан. — Пока я им живой нужен.

— Кому?

— И одним и другим. Пока вот так, две компании на меня наезжают.

— В смысле шайки? — спросил улыбчивый, которого звали Георгием.

— Нет, компании. Шельф. Нефть. Газ. Одной компании нужны материалы, которые привезла из Красноводска Ангелина, но и другой компании нужны эти материалы. А мне было велено Ангелиной, их спрятать. Вот я и спрятал.

— И сразу налет на тебя, — сказал Дмитрий. — Стилек все же бандитский. Не находишь?

— Нахожу. Потому жену и сына сразу же спрятал. Их Икар сопровождает. Такие дела, такие обстоятельства. Начал жить, будто кино смотрю. Боевик.

— Мы этого кина насмотрелись, — сказал Георгий.

— Одно дело, когда у других что, другое, когда у тебя самого.

— И куда мы сейчас? — спросил Дмитрий. Он полез в машину неуклюже, он тоже был из прихрамывающих, хотя ходил без костыля.

И поляк Георгий полез в машину, ногу приволокнув. Не мигом уселся за баранку и Степан. Все трое были из подраненых, из битых, недаром их в общую кличку определили, окрестив «костылями».

Три эти «костыля», три такие вот мушкетера, расселись наконец, и машина, сильная машина, медленно тронулась с места.

12

В потоке машин мигом очутилась «вольва», в утреннем рабочем потоке устремившихся на службу москвичей. Всмотреться если за стекла этой «вольвы», сидели в ней трое отяжелелых и явно бедно одетых мужчин, мирных, невеселых, даже унылых. На «шабашку» какую-нибудь катили, кому-то там дверь поставить, балкон застеклить. Может, уже и выпили с