Первый выстрел - Анна Васильевна Дубчак

— Хорошо, вот вы с ней встретились, но почему же сразу не рассказали ей о том, кто вы, кем ей приходитесь?

— Я решил не торопиться. Она показалась мне такой самостоятельной, такой как бы неприступной… Я боялся, что она оттолкнет меня. Не знаю, как это объяснить… Мне хотелось, чтобы она в первую очередь увидела во мне человека, понимаете?

— Это ошибка, — вырвалось у Жени. — И знаете почему? Потому что, если бы у вас была возможность еще встретиться и вы бы заговорили с ней, то она точно восприняла бы вас как мужчину, и не факт, что захотела бы общаться.

— Да, я тоже думал об этом. Но я следил за ней, вернее не я, а нанятый мной человек…

— Но если он следил за ней, то как же получилось, что, когда она приехала к вам сюда с требованием гонорара за мелодию, охрана ее не пустила?

— Такого не было, что вы!

— А мелодия, та, которая была как бы сочинена птицами на проводах… Это правда, что вы на эту мелодию написали песню?

— Нет, конечно…

— Значит, это одна из ее историй?

— Вероятно.

— Когда же вы созрели для того, чтобы рассказать ей, что вы ее отец? Как встретились?

— В какой-то момент, когда я знал, что она совсем на мели, я просто снова приехал в тот ресторан, где она ужинала кофе с пирожком, и спокойно рассказал ей, кто я. Она не поверила, мы сделали тест… И когда я все же убедил ее в том, что она моя дочь и взял ее к себе, она проплакала несколько дней. Конечно, ей было тяжело. Очень. Примерно с год она привыкала к новой для себя жизни. Но психика ее была уже разрушена… Она хотела увидеть мать. Считала, что та в Америке голодает или вовсе умерла. Я рассказал ей, что ее мать играет в мюзик-холле, что живет с другом, что у нее все более-менее. Но травма, нанесенная ей в юности матерью, ее отъездом, сыграла с Олей злую шутку: не желая поверить в то, что мать бросила ее, она придумала себе настоящую драму или даже трагедию, которая произошла с ее матерью: либо та голодала в Америке, либо ее уже не было в живых. Оле так проще было принять тот факт, что мать вычеркнула ее из жизни. И чем больше проходило времени с тех пор, как мать покинула Россию, тем сильнее она ее любила и жалела. И в тот момент, когда закончились ее собственные скитания, когда исчезла необходимость зарабатывать себе на хлеб своими сказками…

— Вам и об этом известно? — не смогла сдержаться Женя. Уж очень захотелось узнать, что думает по этому поводу ее отец.

— Поскольку мать не дала своей дочери образования, не помогла с выбором профессии, лишила жилья и не оставила денег, Оле пришлось зарабатывать тем, чем наградила ее природа: превосходной внешностью, богатым воображением и обаянием. В свои тридцать с небольшим она выглядела на двадцать, не больше. И все это благодаря отменному здоровью и природным особенностям организма. Что же касается ее сказок-легенд, которые она сочиняла на ходу и которые скармливала своим знакомым, то я и сам был готов поверить в них… Я тоже попал под ее влияние и каждое утро, за завтраком, разглядывал ее, боясь увидеть на ее нежной коже волчью шерсть, например. Иногда я просыпался ночью, и мне казалось, что входная дверь открыта, а по дому гуляет холодный ветер, я выскакивал из постели, бежал вниз, к двери, оказывалось, что она на самом деле распахнута, и стоя на крыльце, в пижаме или халате, вглядывался в темноту сада, боясь увидеть там волчицу…

— Вы показывали ее врачам?

— Безусловно. Оля принимала таблетки, и ей, как мне казалось, становилось лучше, она успокаивалась и просто радовалась жизни. Мы с ней проводили много времени вместе. Я брал ее с собой и в студию, где записывал свою музыку, и на концерты. Когда она показывалась рядом со мной, в вечернем платье, все мужчины буквально не сводили с нее глаз, настолько она была хороша…

Август Дождев плакал.

— Я просматривала ваши фотографии в Сети, но ни разу не видела вас вместе с Ольгой.

— Да, у меня есть один человек, который уничтожал эти фото. Понимаете, у Оли было много знакомых мужчин, и я боялся, как бы они не возникли вновь в ее жизни, узнав, из какой она семьи и кто ее отец. Я хотел ее оградить от ее прошлого. Но журналисты, они, сами знаете, не спрашивают, когда щелкают своими фотоаппаратами… И я понимаю их — повторяю, Оля была необычайно красива.

— Мы отвлеклись… Три миллиона… На что ей могли понадобиться эти деньги? Может, она хотела кому-то помочь? — напомнила Женя ускользнувшую тему разговора. — Она просила у вас эти деньги или нет?

— Да, просила. На эти деньги она собиралась в Америку, хотела отправиться на поиски матери.

— То есть она не поверила вам, что мать жива и здорова и даже работает в Нью-Йорке?

— Да, точно.

— Но вы сами могли бы поехать туда вместе с ней, чтобы повидаться с матерью.

— Я предложил ей это. Но с ней было трудно. Иногда у нее появлялись всплески, когда ей хотелось быть самостоятельной, хотелось сорваться с цепи, это ее выражение, и умчаться в лес… Но мы-то с доктором понимали, что таким образом дает о себе знать ее болезнь.

— Но она же была здесь свободна, я извиняюсь… Вы же не запирали ее?

— Боже упаси, запирать! Она была свободна, но в ее распоряжении была машина с водителем… Не думаю, что это можно было бы назвать несвободой.

— Она отлучалась сама, на такси, к примеру?

— Да, и такое бывало. Уедет в Москву, но вечером вернется, или же я посылал за ней шофера. Нет-нет, вы не подумайте, мы жили с ней дружно. И оба были счастливы. Она в какой-то момент окончательно согрелась возле меня, и мы долгие зимние вечера проводили, сидя на диване обнявшись… Постепенно она перестала плакать. И вот вдруг эта ее странная мечта отправиться в Америку навестить мать…

— Когда она исчезла и ее не было долгое время, вы пытались ее найти?

— Разумеется! Но не нашли…

И не нашли бы, подумала Женя, кому бы пришло в голову искать ее у бабника Маковского? Откуда Дождеву было знать историю Лили? Вряд ли даже во время душевных бесед она рассказала бы отцу о Лиле и