Собор темных тайн - Клио Кертику

Что-то слишком важное металось в сознании Лиама.

Я не знал, как подступиться к нему. Все вопросы, приходившие в голову, я сразу отметал, считая глупыми.

Почему Фергюс так переживает? К этому вопросу я вернулся вновь уже на лестнице, когда вдевал руку в правый рукав.

Или, например, почему Фейн так боялся того, что об этом узнает Жан Боррель? Лиам взялся за ручку массивной двери, и мы оказались на улице.

Все мысли сконцентрировались вокруг высокой фигуры передо мной.

Заговорил он, когда мы устроились в его машине. Только тогда до меня дошло, насколько сокровенным он считал все это, раз не повел меня в кафе и даже не рассказал по дороге.

Он не особо тянул.

– Как тебе задание? – начал Лиам, как только мы устроились в машине.

Я даже не сразу понял, что за задание, так как думал совершенно о другом.

– Я удивился, что нужно именно чертить.

– Можешь не делать, если не хочешь, это же я позвал, – ответил Лиам, глядя на меня.

После такого я бы точно не смог отказаться, совесть не позволила бы.

Меня интересовало совсем не это, поэтому я ухмыльнулся и указал на письмо Фергюса, торчащее из блокнота.

Лиам слегка сощурился и посмотрел на меня так внимательно, как будто мысленно рассчитывал, что именно можно рассказывать.

Он поглядел на сложенный листок и понимающе кивнул. Несколько мгновений мы сидели в полной тишине, слушая, как завывает ветер.

– Я думал, что хочу раскрыть нечто неведомое, но сейчас мне кажется, мой мозг неспособен на это. Я чувствую только тревогу, растерянность. Я ничего не понимаю, – признался он сразу, глядя прямо мне в глаза. – Я не знаю, что ответить Фергюсу. Я не понимаю, почему это знание было дано мне. Почему оно не досталось отцу Фергюса, почему выбрало человека вроде меня?

Мне стало страшно за него. В тот момент я подумал, что не могу представить, насколько ужасно то, о чем он размышляет, если самый минимум, который он может рассказать, уже меня впечатлил.

Наверное, что-то недоверчивое и мрачное промелькнуло в моем взгляде, потому что он вдруг поерзал на сиденье и заговорил тише:

– Я читал рукопись, поэтому я только посмотрел на знание, даже не прикоснулся.

Я не знал того, о чем он говорит, и не представлял, но по его тону я понял, что не хочу знать. За окошком автомобиля подул ветер, и я почувствовал, как вспотела моя спина.

– Я наслаждался процессом и не хотел этого знания. Оно больше, чем я. Или я прикоснулся к нему? – Он вдруг взглянул на потолок салона. – Наверное, когда я изучал, тогда только смотрел. Да, тогда смотрел, а сейчас как раз и прикоснулся.

Он снова перевел на меня внимательный взгляд.

– Кензи, тебе этого нельзя знать ни в коем случае. Там нет ничего романтичного, человек все романтизирует. Я все романтизировал. Все просто, настолько ужасно и просто. Я хотел таинства: притягательного и таинственного. Я хотел золотого знания, а получил топор. Послушай, меня пугает Фергюс. Почему-то он представляется мне как тот, кто все это поймет, воспримет это как нечто ностальгическое и понятное из своего детства. Что мне делать? – подвел он резко черту.

Вся его фигура будто бы ссутулилась.

Я оглядел его лицо, а затем и весь салон. Ничего не было мне понятно тогда, как непонятно и сейчас, впрочем.

Мои мысли вновь коснулись того недоверчивого, отстраненного спокойствия, какое я испытывал в прошлый раз. Я ведь тоже романтизировал Лиама. Он казался мне особым человеком, обладающим энергией, которая дана для изучения чего-то таинственного. Он излучал покой и тишину. На них строилась и реальность вокруг Лиама. Она казалось мне такой же таинственно-спокойной.

Но он был ужасно обычным человеком. Тогда я это понял.

– Ты говорил, что нельзя писать об этом в письме? – уточнил я у него.

– В письме точно нет.

– Тогда напиши, чтобы приехал, если хочет все узнать.

Лиам нахмурился.

– Я так не хочу ему рассказывать. Он посмеялся бы просто потому, что это для него значит не столько, сколько для меня. Я верю, что оно должно значить для всех столько же, сколько для меня. Если все будут смотреть на правду как Фергюс, тогда наступит конец. Я волнуюсь, потому что не уверен.

Я, наверное, с ужасом глядел на него в те минуты.

– Но знаешь, я уверен в одном. Именно ты бы не отнесся к этому так, как Фергюс.

Одна эта фраза уже стоила того, чтобы я мучил себя позже. Я до сих пор думаю о том, что, быть может, он ошибался. Мне страшно от глубины своего невежества и от того, как глупо я все это описываю. Возможно, Лиам поэтому так и мучился, не мог выразить всего того, что есть на душе.

– Эта информация представляет какую-то опасность? – поинтересовался я у него.

– Сомневаюсь, что ее можно использовать в своих целях. Понимаешь, эта информация не объясняет ничего, она только наводит на новые вопросы.

– Тогда чего бояться? Если не расскажешь ты, он поедет и узнает сам.

Лиам вздрогнул и почему-то оглянулся посмотреть в боковое окошко.

– Я разговаривал с пресвитером Жаном Пьером, который и передал всю эту информацию, – он не моргая смотрел на меня, а затем резко закрыл глаза пальцами и потер их. – Я теперь ничего не знаю. Мне кажется, что ты знаешь все, а я ничего.

Таким был наш разговор в тот день. Или точнее, это все, что я помню с того дня, это же мешало мне спать в последующие дни и месяцы. По-моему, после этого я ни разу не видел Лиама в его обычном холодном спокойствии.

Глава 29

Я не мог вот так просто отпустить тот медитативно-умиротворенный мир, расположенный в отдалении от Лондона, наполненный ржанием лошадей, туманными полями и разговорами с Ализ.

Осознание пришло, когда я очнулся в рабочих буднях, полных суеты и нахлынувшей былой тревоги.

Вообще-то сейчас меньше всего хотелось вспоминать об этом. Я направился к леваде[44]. Я не связывался заранее с Ализ, так как не был уверен, что до выходных не передумаю.

Чарли встретил меня понимающей улыбкой.

Я брел по поросшей тропинке, замечая различных лошадей. Напоминанием о том, что я все еще в их владениях, служил невысокий заборчик метрах в десяти по правую руку. Я не знаю, где были границы этих свободных, мирных земель. Слева от меня тянулась лесополоса, не огороженная ничем.

«Как мы закрыты в себе», – подумалось