Десятая зима - Чжэн Чжи

У Фэн Гоцзиня закончились сигареты. Нетерпеливо порывшись в ящике стола Лю Пина, он наконец нашел полпачки и жадно затянулся. Фэн Сюэцзяо не пыталась его остановить, наблюдая, как жадно, будто бы назло ей, он курит. Она спросила:

– Папа, о чем ты думаешь?

– Было бы здорово, если б я показал тебе фотографию тогда, но я не решился.

– Я понимаю, ты боялся, что я испугаюсь, поэтому намеренно скрыл ее от меня.

– Да.

– Я узнала об этом последней, от Гао Лэя.

– На самом деле я видел эсэмэску, которую ты отправила Хуан Шу примерно за месяц до ее убийства. Я был напуган даже больше тебя. Я боялся, что ты можешь быть в этом замешана.

– Я все понимаю…

Уже посветлел край неба, а отец с дочерью все еще сидели молча. Фэн Сюэцзяо наблюдала, как отец докурил полпачки сигарет, прежде чем спросила:

– Папа, как ты думаешь, смерть Хуан Шу действительно связана с Цинь Ли?

– Не знаю. Если он действительно такой гений, каким вы его считаете, зачем ему совершать такое? Один раз он избежал ответственности – а теперь сделал это во второй раз? Бред какой-то.

– Я не верю, что это был Цинь Ли. Его чувства к Хуан Шу были глубже, чем у любого из нас. Как человек может причинить боль самому близкому человеку?

Фэн Гоцзинь полжизни проработал офицером криминальной полиции. Какой только мерзости человеческой природы ему не довелось увидеть за эти годы… Человеческая природа… Он хотел было сказать: «Дочь моя, человеческую природу понять невозможно», – но промолчал и сказал вместо этого:

– Завтра утром – нет, после завтрака – ты вернешься домой.

– А ты?

– А я отправлюсь на поиски Цинь Ли.

– Я пойду с тобой.

Фэн Гоцзинь поднялся. Нога больше не болела так сильно – или мысли его были заняты совершенно другим. Он подошел к окну и снова окинул взглядом парк. В утренних лучах солнца старики гуляли с детьми, щенки без поводков гонялись друг за другом. Еще стояли морозы, но жизнь текла своим чередом; ничто не могло помешать обычным людям двигаться, стоять, сидеть, спать, есть, пить и справлять естественные надобности. Веками, тысячелетиями бог знай себе морозит, а мы знай себе живем. В этом и заключается человеческая природа. Когда Фэн Гоцзинь поднял взгляд, восходящее солнце издали осветило его, словно назначило ему встречу в этот момент. Он прочистил горло и, не оборачиваясь, сказал дочери:

– Хорошо, пойдем вместе.

4

Весной 2015 года я женился. Свадьба была скромной – просто ужин для двух наших семей. Гао Лэй был свидетелем с моей стороны, все хлопоты были на нем, а я был словно марионетка, плыл по течению и ни во что не вникал. Я всегда был такой – старался избегать трудностей; иначе моя жизнь не была бы такой хаотичной. По мнению Цзяоцзяо, это лень. Я бы сказал, что это страх. Нашей дочери тогда было чуть больше года, и, будучи самым почетным гостем на нашей свадьбе, она, естественно, перетянула на себя все внимание. Иногда, когда я подолгу смотрел на нее, мне казалось, что я вижу себя. Только став родителем, можно по-настоящему понять, что такое тяготы жизни; иначе в твоих представлениях о добре и зле всегда будет не хватать какого-то важного звена.

Мама плакала за столом. Обычно она спиртного в рот не берет, но тут осушила три бокала подряд, затем наполнила еще три, встала и вылила их на пол в память о моем отце. У меня тоже навернулись слезы. Им обоим было всего по двадцать пять, когда они стали родителями, и они были гораздо энергичнее и бодрее, чем я в их возрасте. Домашнее прозвище моей дочери было Байбай[44]. Все остальные принимали его за английское «пока-пока», что вызывало множество шуток. Только Цзяоцзяо понимала меня и значение этого имени.

Ближе к годику дочери я полюбил подолгу смотреть ей в глаза, погруженный в свои мысли. Казалось, эти глаза обладали магической силой, способной очищать от скверны и даровать мне краткие мгновения покоя. Потом, приходя в себя, я чувствовал необъяснимую печаль. Я знал, что эта магия с возрастом угаснет. Скверна мира затуманит ее зрение, проникнет в сердце и, может быть, даже заставит ее связаться с дурными людьми. Человеческая природа начинается с борьбы черного и белого за душу. У подавляющего большинства людей, которых я встречал, во взрослом возрасте белое терпит поражение, они сдаются черному и умоляют о милости. Я знал, что сам я, видимо, проигрываю эту битву за душу, но упрямо возлагал последние надежды на невинное дитя, надеясь, что по мере взросления ее душа обретет чуть-чуть больше белого, и даже не чуть-чуть.

Если и был в моей жизни до тридцати лет момент славы, то только один. В пятнадцать лет я выиграл первый приз на конкурсе эссе. Результаты объявили через месяц после моего возвращения из Пекина, и я попал на первые полосы местной газеты в рубрике «Образование». Главный приз составлял три тысячи юаней – сумма, которую я никогда не держал в руках до пятнадцати лет. Это был всего лишь банковский чек, не такой толстый, как стопка из тридцати красных купюр, но, когда я протянул его отцу, его руки опустились, а спина согнулась, словно он принимал награду от начальства. Когда я учился в начальной школе, отец был передовиком производства у себя на заводе. Каждый год в конце года он получал упаковку яиц, мешок муки, коробку мороженой рыбы-сабли и, самое главное, грамоту от начальства. Эти грамоты, приклеенные к стене гостиной, занимали целую стену; они пожелтели и покрылись плесенью, как наша старая квартира. Я знаю, что, когда завод закрыли и его сократили, больше всего на свете он тосковал по тому моменту, когда поднимался на сцену и получал награду. Это был момент славы, который ему больше не довелось испытать, пока я не вручил ему почетную грамоту в последний раз. Я долго украдкой смотрел на его руки. Они были покрыты ожогами от кипящего масла, а в трещины в ногтях намертво въелась смесь молотого перца и зиры. Женившись, я часто перед сном вспоминал его короткую жизнь: бо́льшую ее часть он проиграл бедности, но его светлая душа не поддалась тьме, и до самой его смерти белое не проиграло черному.

После возвращения из Пекина только Цинь Ли спросил меня, какая тема эссе была в финале конкурса. Я ответил, что тема