Кодекс Данте - Ник Тошес

ложилась в постель, скрестив руки, как изображали мертвых, но лежащие на груди руки чувствовали бурлящую в ней жизнь, а закрытые глаза видели прекрасных рыцарей, вернувшихся из дальних походов; они подходили к ее ложу, один за другим, опускались на колени, почтительно склоняли голову и каждый приносил ей чудесную розу.

– Amors l’a de son dart ferue, – шептала она, ложась, словно в предвидении ожидающего ее исполнения желаний, – desi qu’ el cue soz la memelle[100]. – И пальцы шевелились, будто ощупывая пронзившую ее стрелу любви, а далее, со вздохом: – Ele comance a tressüer, a refroidir et a tranbler[101].

И снова к ней приходили слова няни, теплые и нежные, как мягкий свет рассвета, та самая alba[102], о которой пели трубадуры и трубадурки: «Вы расцвели, моя дорогая, и уже не ребенок боле».

Да, чудо и впрямь случилось. Расцвела. Как роза из романа; расцвела с тем, чтобы самой вступить в волшебный мир fin’ amors, душой и телом.

– Теперь я придворная дама?

– Вскоре вы будете ею.

– А ты останешься со мной, чтобы мы могли вместе выбрать одного из тех рыцарей и принцев, что придут.

Служанка взяла юную Джемму за руку – пальцы у нее были мягкие и заботливые – и улыбнулась мягко и заботливо, как будто только для того, чтобы погасить танцующие в глазах девушки огоньки.

– Вы обручены.

При этих словах сердечко Джеммы сорвалось в опасный галоп горя, а мир стал вдруг серым и унылым, словно все ее мечты были подхвачены и унесены во мрак страшными скакунами ночи.

– Этого не может быть.

– Вы будете счастливы, дорогая Джемма, подождите и увидите сами.

От этих слов слезы наполнили глаза девушки, лицо и тело покрылись потом, ей стало холодно, и она задрожала. Служанка привлекла ее к себе, и тогда слезы хлынули бурным потоком.

Потом слезы прекратились, как бывает с ними всегда, раньше или позже. Служанка взяла ее за подбородок и заставила посмотреть на себя, чтобы Джемма увидела на ее лице спокойную улыбку.

– Я должна быть так же счастлива, как и вы, – сказала она. – Но я нашла свое счастье через вас, и будущее счастье тоже хочу найти через вас.

– Это ты принесла мне счастье, ты для меня мать больше, чем та, которая родила меня; ты моя самая дорогая старшая сестра, ты моя самая близкая подруга.

Добрая служанка вытерла ее слезы подолом платья и помогла обрести силу.

– Он рыцарь?

– О да, отважный и храбрейший воин. Его ждет великая судьба, и когда слава осенит его, рядом с ним будете стоять вы.

– Он принесет мне розу?

– В этом и многом другом можете не сомневаться. – Служанка наклонилась к самому уху Джеммы, розовому чудесному ушку, и зашептала так, как шепчутся между собой взрослые женщины: – Он пишет стихи.

И снова глаза девушки заблестели слезами – от счастья.

– По правде говоря, – продолжала, сидя на стуле, служанка, – мы обе уже не дети и знаем, что жизнь – это не сказка, положенная на музыку.

Джемма согласно кивнула, как сделала бы на ее месте любая умудренная опытом госпожа.

– Но вот что я скажу, – продолжала служанка, – то, что ждет вас, может предвещать нечто невиданное в этом мире, нечто такое, по сравнению с чем наши мечты всего лишь пустяки.

Наступило молчание. Казалось, такого молчания, разделяемого ими обеими, больше уже не будет, и они, погруженные в нежное баюканье тишины наступившего дня, сознавали это. Прошло какое-то время, и убаюкивающий покой тишины покинул воздух, но они продолжали сидеть молча. Наконец Джемма услышала слова, которые звучали странно. Словно она только слышала их. Но не произносила.

– Кто он?

– Молодой господин из знатной семьи Алигьери, и имя его по крещении Дюранте.

Служанка почувствовала, что девушка немного разочарована.

– Что такое, дорогая?

– Я видела его на празднике весны и еще несколько раз.

– Да?

– Он довольно робкий.

Служанка рассмеялась.

– Встаньте перед зеркалом, моя дорогая, и посмотрите на себя. Как говорится, тихие воды глубоки.

– И он немного похож на птицу.

– Ну, перестаньте, не будьте такой капризной. Для этого есть свое слово: aquilino[103]. В нем нет ничего птичьего, но есть многое от орла. Такой же поразительно четкий профиль был у одного древнего императора. Неужели вы предпочли бы женственного красавчика? Ну же! – Она подтолкнула Джемму в бок. – Признайтесь, что он привлекает взгляд.

– Да, aquilino. Мягко сказано.

Джемма звонко рассмеялась от щекотки, а когда смех стих, наступила тишина, отдаленно и ненадолго напомнившая недавнюю баюкающую тишину неподвижности.

– Я должна его любить?

– Как и он должен любить вас, дорогая Джемма. Как и он должен любить вас.

Теплые губы служанки легко и беззвучно коснулись ее лба.

Мы с Джульеттой играем и пьем доброе белое вино. Боже, как я люблю эту женщину.

Смотреть в ее глаза и видеть ее улыбку – это чувствовать всю ту любовь, которая истекла из меня для того, чтобы вернуться.

Боги свели нас и дали нам свое благословение.

Если кто-нибудь обидит эту женщину, я убью его.

В своем номере мы занимаемся любовью, как леопарды.

Мне нравится спать с ней, чувствуя ее объятия, ощущая тепло и невероятный комфорт души, с которой мне назначено разделить звезды.

Мне повезло больше, чем кому-либо; я просто не знаю другого такого счастливчика. Вокруг я вижу мужчин и женщин, которые не терпят друг друга, которые лет после двадцати совместной жизни сидят за столом, не глядя друг другу в глаза, которые вместе так одиноки, как никогда не были бы одиноки, живи они поодиночке.

Когда я вместе с Джульеттой, смерть становится сном, и мне хочется только жить. Мы оба свободны, как леопарды, приносящие друг другу дар своего дыхания, такого сильного и сладкого, каким только может быть дыхание.

Однажды в мае, несколько лет назад, будучи на Кипре, в Петра-ту-Ромиу, где богиня Афродита впервые вышла из моря, я швырнул семя в бурливое море, повязал золотую свадебную ленточку на палец, а вторую свадебную ленточку забросил далеко, насколько хватило сил, в громоздящиеся волны и, помолившись, обручился с ней, Афродитой. Потом я открыл рот и втянул в себя ее вздох, вздох той, которая, будучи Пантеей, сказала: «Я все, что было, есть и будет, и никогда еще платья моего не касался смертный».

Затем, когда сумрачный ветер углубился в ночь, я пробрался в руины древнего Палайпафоса, к священному черному камню, считающемуся самым старинным из почитаемых предметов, безымянному объекту культа, существовавшему до рождения Пантеи, Изиды, Афродиты – у нее много имен – и почитавшемуся превыше всего.